суббота, 30 июня 2012 г.

Агваанхайдав. Запись диспута с длинноволосым пандитой Цэрэнпилом.


Хамба-номун-хан Агваанхайдав — одно из выдающихся имён среди монгольского ламства первой половины XIX века. Ему принадлежит более 200 работ на тибетском языке, составивших в общей сложности 5 томов. Это труды по теории сутры и тантры, по технике созерцания, нравственности, истории, а также художественные произведения. Среди них — следующий небольшой и остроумный рассказ. Публикую в собственном переводе.




Однажды, когда живший у меня щенок русской собаки по кличке Цэрэнпил, нагулявшись на улице, забежал домой, я, воскликнув: «За домашним имуществом и скарбом ты не следишь, только и делаешь, что шляешься где ни попадя!», шлёпнул его. Тогда он — а был он смышлёным и сообразительным   возмутился и хрипло выговорил:

— Ха! Чем же собака, шляющаяся ради забавы, хуже монаха, шляющегося ради наживы?

Тогда я сказал:

— Не говори заносчивых слов. Вот поймают тебя большие псы — что тогда?

— Станут есть — да и пускай съедят. Моё-то собачье тело не из тех, что трудно обретается. А вот когда ты употребляешь своё труднообретаемое человеческое тело на всякую чепуху — по сравнению с тем, что я употребляю своё собачье тело на игры, — это каково? Моё ведь тело только лишь собачье.

— Что же, тебе собачье тело без нужды?

— Собачье тело мне не нужно, мне бы человеческое. Его получить не так-то просто. Тебя же послушать, так выходит, что как будто человечье тело не нужно, а собачье — нужно.

— Заткнись и сиди тихо. Когда собака говорит по-человечьи – не к добру.

— Если собака говорит человеческим голосом – это диво. Но если человек вздумает вести себя по-собачьи — вот это не к добру.

— Говорят, красноречие дурака — в его немногословии. Так что замолчи и лежи себе смирно.

— Некрасноречие — когда говорят не так, как приличествует мудрецам. А коли дурак скажет правду — это диво.

— Диво то, что ты, чьё тело сплошь поросло волосами, ещё имеешь дерзость произносить столь хвастливые слова!

— Шерсть на моём теле — это одежда, полученная мною от рождения, и это чудесно. Мне не надо добывать её от других. А вот тебе, использующему нашу, животных, шкуру для того, чтобы прикрывать своё срамное место, да при этом ещё дивящемуся моей наглости, должно быть стыдно!

— Мы, хоть и покрываем поверхность тела овчиной и прочим, зато снаружи обделываем её шёлком и парчой, и получается благолепно. А вот твои космы, торчащие во все стороны, будто ячьи хвосты, отнюдь не благолепны.

— Высокие ламы и великие князья, вывернув шерсть волосом наружу, называют это меховой курткой и сидят, вызывая всеобщее восхищение. Но когда я тоже хожу шерстью наружу, это тебя поражает. Кроме того, вы, снимая свои куртки, оголяетесь — разве это красиво? Это непотребно. Что же касается моей обращённой наружу шерсти, растущей из моего же тела, то она крепка.

Я сказал:

— Старая хвостатая псина, не буду с тобой разговаривать!


Он ответил:

— Где и когда появится еда с питьём, туда бежит.

Хоть приставлен к делу, от него убегает.

Коли так, то, хоть и может говорить и смеяться,

На деле же — старая собака без хвоста


— согласно вышеупомянутому изречению, и тот старый пёс, что умеет трепать языком и смеяться, и тот старый пёс, что умеет рычать и лаять — оба они псы. Так не лучше ли тот, у кого есть хвост, того, у кого его нет?

— Что до тебя, так ты дерьмоед.

— Собака ест дерьмо — в чём тут грех? А ты, монах, проедающий без меры казну, родишься потом навозным червём и будешь питаться дерьмом. Ещё и вкусным покажется!

— Тебе уже сейчас дерьмо по вкусу. А вот меня бы вырвало.

— Хоть тебя и рвёт от дерьма, обретающегося в желудке, но ты мирно уживаешься и ничуть не страшишься пребывающих в твоём сердце трёх ядов сансары — и ещё думаешь о себе как об ученике Будды Шакьямуни?

Я ответил:

— Я — человек. Ты — скот. Меж человеком и скотом разница. Не возводи поклёпа!

— Что до тела — разница есть. Но что касается разницы меж сознаниями — о том не ведаю. В Слове Будды, касающемся немногих отличительных свойств человечества, не сказано, что человеческое сознание в период, когда оно не порождает мысли, чем-то отличается от животного. По благому Учению Татхагаты:

— Постоянно делающий главным насыщение желудка

Безволосый — всё одно что свинья, 

— таково наставление. И ты постоянно заботишься о насыщении, и я постоянно забочусь о насыщении. Так в чём же один из нас лучше другого? В миру же собаки считаются лучше свиней. Изрекший это наставление — для всех вас учитель, и не бывало такого, чтобы Он пристрастно относился к нам, животным.

— Ты мудрец, рекущий удивительные вещи. Прямо какой-то собачий пандита! А ну сложи какое-нибудь хорошее стихотворение, а я оценю.

Он ответил:

— У собак пандит не бывает. Но что до стихов — сочинить могу.


Я ответил: Сочини! — и он произнёс:

— Прикипел ты к нашей шкуре, коже, маслу

Потому лишь о животных ты печёшься.

От деяний сих, постыдных и ужасных

Вот и мне, о лама, выпало на долю!



Я отвечал:

– Ах, негодный дерьмоед, отродье пёсье,

Имя славное моё своею пастью, 

То, что будто бы гандхарвы превозносят, 

Ты не поноси – не то сгоню из дома!



Так сказал, а он в ответ:

— Между псом и скверным ламой нет различий,

Ведь со столика и я на трон запрыгну.

Слово Будды на мирской сменив обычай,

В чём же, лицемер, меня ты превосходишь?



Я отвечал:

— Что, щенок, ты гомонишь, рыча и лая?

Недостоин спорить ты со мной и мига.

Мясо вкусное я чаем запиваю,

Словно полная луна я над тобою.



Он отвечал:

— Иль мирянин,  красным шариком отмечен, —

Выше всех других становится, бахвалясь?

Веры ты стезю отринувши беспечно,

От Учения едва ль меня не дальше.



Я отвечал:

— Я проник во глубь священного Ученья,

Для людей женатых полем став заслуги,

Отовсюду я встречаю лишь почтенье.

Как со мною простаку тебе сравниться?



Он отвечал:

— Сотни книг ты прочитал, да всё без проку.

Подношеньями людскими богатеешь,

Был в Тибете, но домой удрал до срока.

Ты и псом переродишься-то навряд ли!



Я отвечал:

— Разъясняя всем премудрости глубины,

Я владею поднесёнными дарами,

И — не ровня дерьмоеду и скотине —

Добродетели своей плоды вкушаю.



Он отвечал:

— Чем хвалиться, коль, беря шелка с парчою,

Объясняешь ты науку по крупице?

Как подвижник же вкушать дерьмо с мочою —

То, поистине, безгрешное деянье.



Я отвечал:

— Спорить с собственной собакой — вот забота!

Мне тебя, что и в жару, и в холод ищешь

В пропитание себе дерьмо с блевотой,

Надоедливого пса, взаправду жалко.



Он отвечал:

— Хоть и встретился с Ученьем лежебока,

Но козу, овцу, корову убивает

Ради лишь чревоугодия порока, —

Состраданья ты поболее достоин.



Я отвечал:

— Приютил тебя, лохматую собаку,

Что в безвестии и гладе прозябала,

Дал еду тебе и кров я, благодетель.

Коль не так, тогда сейчас же прочь отсюда!



Он отвечал:

— Ты, монах, меня, щенка едой казённой,

Монастырскою присвоенною кормишь.

И ещё мне предлагаешь: прочь из дома!

Кто тут прав, кто виноват – покажет время.



Я отвечал:

— Коз, овец, собак и прочей животины

По рожденью несравнимо благородней,

Всё же плоти поеданью я причастен.

И когда я в землю лягу — там посмотрим.



Он отвечал:

— Я лишь пес, лишённый доброго удела,

Извергаю околесицу из пасти.

Коль в Монголии обосновалась вера,

Не впадай же в заблужденья иноверцев!



Я отвечал:

— Будто труп, что, встав из гроба, научает

Что у звука «а» бессчётные значенья, —

Мудрецу всё, что ты изрёк ты, подобает,

И с познаньями моими соразмерно.



Он отвечал:

– Я лишь пёс, заслуг и званий не имею,

Хоть и прав я, люди мне поверят вряд ли.

К созерцателю Бушуну поскорее

Побегу — мой друг не будет столь надменен, 

— и, вскочив с места, выбежал гулять на улицу, а я, ради забавы и для пользы прочих, всё это записал.

Комментариев нет:

Отправить комментарий