суббота, 30 июня 2012 г.

Агваанхайдав. Запись диспута с длинноволосым пандитой Цэрэнпилом.


Хамба-номун-хан Агваанхайдав  одно из выдающихся имён среди монгольского ламства первой половины XIX в. Ему принадлежит перевод более 200 работ на тибетском языке, составивших в общей сложности 5 томов. Это труды по теории сутры и тантры, по технике созерцания, нравственности, истории, а также художественные произведения. Среди них  следующий небольшой и остроумный рассказ. Публикую в собственном переводе.


Однажды, когда живший при мне щенок русской собаки именем Цэрэнпил, нагулявшись на улице, забежал домой, я, воскликнув: «За домашним имуществом и скарбом ты не следишь, только и делаешь, что шляешься где ни попадя!», шлёпнул его. Тогда он  а был он смышлёным и сообразительным -  возмутился и хрипло выговорил:
 Ха! Чем же собака, шляющаяся ради забавы, хуже монаха, шляющегося ради наживы?
Тогда я сказал:
 Не говори заносчивых слов. Если тебя поймают большие псы  что тогда?
 Станут есть  да пускай съедят. Моё-то собачье тело не из тех, что трудно обретается. А вот когда ты употребляешь своё труднообретаемое человеческое тело на всякую чепуху  по сравнению с тем, что я употребляю своё собачье тело на игры,  это каково? Моё ведь тело только лишь собачье.

 Тебе что, собачье тело без нужды?
 Мне собачье тело не нужно, нужно человеческое. Чтобы его получить, способов немного. Тебя же послушать, так выходит, что как будто человечье тело не нужно, а собачье нужно.
 Заткнись и сиди тихо. Когда собака говорит по-человечьи – не к добру.
 Если собака говорит человеческим голосом – это диво. Но если человек вздумает вести себя по-собачьи  вот это не к добру.
 Говорят, красноречие дурака  в его немногословии. Так что замолчи и лежи смирно.
 Некрасноречие  там, где говорят не так, как приличествует мудрецам. А когда дурак скажет правду  это диво.
 Диво то, что ты, чьё тело сплошь поросло волосами, ещё имеешь дерзость произносить столь хвастливые слова!
 Шерсть на моём теле  это одежда, полученная мною от рождения,  сие удивительно. Мне не надо добывать её от других. А вот тебе, использующему нашу, животных, шкуру для того, чтобы прикрывать своё срамное место, и при этом ещё дивящемуся моей наглости, должно быть стыдно!
 Мы, хоть и покрываем поверхность тела овчиной и прочим, зато снаружи обделываем её шёлком и парчой, и получается благолепно. А вот твои космы, торчащие во все стороны, будто ячьи хвосты, отнюдь не благолепны.
 Высокие ламы и великие князья, вывернув шерсть волосом наружу, называют это меховой курткой, сидят, вызывая восхищение. Но когда я тоже хожу шерстью наружу, это тебя поражает. Кроме того, вы, снимая свои куртки, оголяетесь  это красиво? Это постыдно. Что же касается моей обращённой наружу шерсти, растущей из моего же тела, то она крепка.
Я сказал:
 Старая хвостатая псина, не буду с тобой разговаривать!

Он ответил:
 Где и когда появится еда с питьём, туда бежит
Хоть приставлен к делу, от него убегает.
Коли так, то, хоть и может говорить и смеяться,
На деле же  старая собака без хвоста

 согласно вышеупомянутому изречению, и тот старый пёс, что умеет трепать языком и смеяться, и тот старый пёс, что умеет рычать и лаять  оба они псы. Так не лучше ли тот, у кого есть хвост, того, у кого его нет?
 Что до тебя, так ты дерьмоед.
 Собака ест дерьмо  в чём тут грех? А ты, монах, проедающий без меры казну, родишься потом навозным червём и будешь питаться дерьмом. Ещё и вкусным покажется!
 Тебе уже сейчас дерьмо по вкусу. А вот меня бы вырвало.
 Хоть тебя и рвёт от дерьма, обретающегося в желудке, но ты мирно уживаешься и ничуть не страшишься пребывающих в твоём сердце трёх ядов сансары  и ещё думаешь о себе как об ученике Будды Шакьямуни?
Я ответил:
 Я  человек. Ты  скот. Меж человеком и скотом разница. Не клевещи.
 Что до тела  разница есть. Но что касается разницы меж сознаниями  о том не ведаю. В Слове Будды, касающегося немногих отличительных свойств человечества, не сказано, что человеческое сознание в период, когда оно не порождает мысли, чем-то отличается от животного. По благому Учению Татхагаты:
 Постоянно делающий главным насыщение желудка
Безволосый всё одно что свинья,  таково наставление. 
И ты постоянно заботишься о насыщении, и я постоянно забочусь о насыщении. И в чём же один лучше другого? В миру же собаки считаются лучше свиней. Изрекший это наставление  всех вас учитель, и не бывало такого, чтобы Он пристрастно относился к нам, животным.
 Ты мудрец, рекущий удивительные вещи. Прямо какой-то собачий пандита! А ну сложи какое-нибудь хорошее стихотворение, а я оценю.

Он ответил:
 У собак пандитов не бывает. Но что до стихов  сочинить могу.

Я ответил: Сочини!  и он произнёс:
— Прикипел ты к нашей шкуре, коже, маслу
Потому лишь о животных ты печёшься.
От деяний сих, постыдных и ужасных
Вот и мне, о лама, выпало на долю!

Я отвечал:
Ах, негодный дерьмоед, отродье пёсье,
Имя славное моё своею пастью,
То, что будто бы гандхарвы превозносят,
Ты не поноси – не то сгоню из дома!

Так сказал, а он в ответ:
 Между псом и скверным ламой нет отличий,
Ведь со столика и я на трон запрыгну.
Слово Будды на мирской сменив обычай,
В чём же, негодяй, меня ты превосходишь?

Я отвечал:
— Что, щенок, ты гомонишь, рыча и лая?
Недостоин спорить ты со мной и мига.
Мясо вкусное я чаем запиваю,
Словно полная луна я над тобою.

Он отвечал:
 Иль мирянин - красным шариком отмечен 
Выше всех других становится, бахвалясь?
Веры ты стезю отринувши беспечно,
От Учения едва ль меня не дальше.

Я отвечал:
— Я проник во глубь священного Ученья,
Для людей женатых полем став заслуги,
Отовсюду я встречаю лишь почтенье,
Как со мною простаку тебе сравниться?

Он отвечал:
— Сотни книг ты прочитал, но всё без проку,
Подношеньями людскими богатеешь,
Был в Тибете, но домой удрал до срока.
Ты и псом переродишься-то навряд ли!

Я отвечал:
— Разъясняя всем премудрости глубины,
Я владею поднесёнными дарами,
И  не ровня дерьмоеду и скотине 
Добродетели своей плоды вкушаю.

Он отвечал:
— Чем хвалиться, коль, беря шелка с парчою,
Объясняешь ты науку по крупице?
Как подвижник же вкушать дерьмо с мочою 
То, поистине, безгрешное деянье.

Я отвечал:
— Спорить с собственной собакой  вот забота!
Мне тебя, что и в жару, и в холод ищешь
В пропитание себе дерьмо с блевотой,
Надоедливого пса, взаправду жалко.

Он отвечал:
— Хоть и встретился с Ученьем лежебока,
Но козу, овцу, корову убивает
Ради лишь чревоугодия порока, 
Состраданья ты поболее достоин.

Я отвечал:
— Приютил тебя, лохматую собаку,
Что в безвестии и гладе прозябала,
Дал еду тебе и кров я, благодетель.
Коль не так, тогда сейчас же прочь отсюда!

Он отвечал:
Ты, монах, меня, щенка едой казённой,
Монастырскою присвоенною кормишь.
И ещё мне предлагаешь: прочь из дома!
Кто тут прав, кто виноват – покажет время.

Я отвечал:
— Коз, овец, собак и прочей животины
По рожденью несравнимо благородней,
Всё же плоти поеданью я причастен.
И когда я в землю лягу  там посмотрим.

Он отвечал:
— Я лишь пес, лишённый доброго удела,
Извергаю околесицу из пасти.
Коль в Монголии обосновалась вера,
Не впадай же в заблужденья иноверцев!

Я отвечал:
— Будто труп, что, встав из гроба, научает
Что у звука «а» бессчётные значенья, 
Мудрецу всё, что ты изрёк ты, подобает,
И с познаньями моими соразмерно.

Он отвечал:
Я лишь пёс, заслуг и званий не имею,
Хоть и прав я, люди мне поверят вряд ли.
К созерцателю Бушуну поскорее
Побегу  мой друг не будет столь надменен, — и, вскочив с места, выбежал гулять на улицу, а я, ради забавы и для пользы прочих, всё это записал.

Комментариев нет:

Отправить комментарий