суббота, 30 июня 2012 г.

Агваанхайдав. Запись диспута с длинноволосым пандитой Цэрэнпилом.


Хамба-номун-хан Агваанхайдав — одно из выдающихся имён среди монгольского ламства первой половины XIX века. Ему принадлежит более 200 работ на тибетском языке, составивших в общей сложности 5 томов. Это труды по теории сутры и тантры, по технике созерцания, нравственности, истории, а также художественные произведения. Среди них — следующий небольшой и остроумный рассказ. Публикую в собственном переводе.




Однажды, когда живший у меня щенок русской собаки по кличке Цэрэнпил, нагулявшись на улице, забежал домой, я, воскликнув: «За домашним имуществом и скарбом ты не следишь, только и делаешь, что шляешься где ни попадя!», шлёпнул его. Тогда он — а был он смышлёным и сообразительным   возмутился и хрипло выговорил:


— Ха! Чем же собака, шляющаяся ради забавы, хуже монаха, шляющегося ради наживы?


Тогда я сказал:


— Не говори заносчивых слов. Вот поймают тебя большие псы — что тогда?


— Станут есть — да и пускай съедят. Моё-то собачье тело не из тех, что трудно обретается. А вот когда ты употребляешь своё труднообретаемое человеческое тело на всякую чепуху — по сравнению с тем, что я употребляю своё собачье тело на игры, — это каково? Моё ведь тело только лишь собачье.


— Что же, тебе собачье тело без нужды?


— Собачье тело мне не нужно, мне бы человеческое. Его получить не так-то просто. Тебя же послушать, так выходит, что как будто человечье тело не нужно, а собачье — нужно.


— Заткнись и сиди тихо. Когда собака говорит по-человечьи – не к добру.


— Если собака говорит человеческим голосом – это диво. Но если человек вздумает вести себя по-собачьи — вот это не к добру.


— Говорят, красноречие дурака — в его немногословии. Так что замолчи и лежи себе смирно.


— Некрасноречие — когда говорят не так, как приличествует мудрецам. А коли дурак скажет правду — это диво.


— Диво то, что ты, чьё тело сплошь поросло волосами, ещё имеешь дерзость произносить столь хвастливые слова!


— Шерсть на моём теле — это одежда, полученная мною от рождения, и это чудесно. Мне не надо добывать её от других. А вот тебе, использующему нашу, животных, шкуру для того, чтобы прикрывать своё срамное место, да при этом ещё дивящемуся моей наглости, должно быть стыдно!


— Мы, хоть и покрываем поверхность тела овчиной и прочим, зато снаружи обделываем её шёлком и парчой, и получается благолепно. А вот твои космы, торчащие во все стороны, будто ячьи хвосты, отнюдь не благолепны.


— Высокие ламы и великие князья, вывернув шерсть волосом наружу, называют это меховой курткой и сидят, вызывая всеобщее восхищение. Но когда я тоже хожу шерстью наружу, это тебя поражает. Кроме того, вы, снимая свои куртки, оголяетесь — разве это красиво? Это непотребно. Что же касается моей обращённой наружу шерсти, растущей из моего же тела, то она крепка.


Я сказал:


— Старая хвостатая псина, не буду с тобой разговаривать!



Он ответил:


— Где и когда появится еда с питьём, туда бежит.


Хоть приставлен к делу, от него убегает.


Коли так, то, хоть и может говорить и смеяться,


На деле же — старая собака без хвоста



— согласно вышеупомянутому изречению, и тот старый пёс, что умеет трепать языком и смеяться, и тот старый пёс, что умеет рычать и лаять — оба они псы. Так не лучше ли тот, у кого есть хвост, того, у кого его нет?


— Что до тебя, так ты дерьмоед.


— Собака ест дерьмо — в чём тут грех? А ты, монах, проедающий без меры казну, родишься потом навозным червём и будешь питаться дерьмом. Ещё и вкусным покажется!


— Тебе уже сейчас дерьмо по вкусу. А вот меня бы вырвало.


— Хоть тебя и рвёт от дерьма, обретающегося в желудке, но ты мирно уживаешься и ничуть не страшишься пребывающих в твоём сердце трёх ядов сансары — и ещё думаешь о себе как об ученике Будды Шакьямуни?


Я ответил:


— Я — человек. Ты — скот. Меж человеком и скотом разница. Не возводи поклёпа!


— Что до тела — разница есть. Но что касается разницы меж сознаниями — о том не ведаю. В Слове Будды, касающемся немногих отличительных свойств человечества, не сказано, что человеческое сознание в период, когда оно не порождает мысли, чем-то отличается от животного. По благому Учению Татхагаты:


— Постоянно делающий главным насыщение желудка


Безволосый — всё одно что свинья, 


— таково наставление. И ты постоянно заботишься о насыщении, и я постоянно забочусь о насыщении. Так в чём же один из нас лучше другого? В миру же собаки считаются лучше свиней. Изрекший это наставление — для всех вас учитель, и не бывало такого, чтобы Он пристрастно относился к нам, животным.


— Ты мудрец, рекущий удивительные вещи. Прямо какой-то собачий пандита! А ну сложи какое-нибудь хорошее стихотворение, а я оценю.


Он ответил:


— У собак пандит не бывает. Но что до стихов — сочинить могу.



Я ответил: Сочини! — и он произнёс:


— Прикипел ты к нашей шкуре, коже, маслу


Потому лишь о животных ты печёшься.


От деяний сих, постыдных и ужасных


Вот и мне, о лама, выпало на долю!




Я отвечал:


– Ах, негодный дерьмоед, отродье пёсье,


Имя славное моё своею пастью, 


То, что люди повсеместно превозносят, 


Ты не поноси – не то сгоню из дома!




Так сказал, а он в ответ:


— Между псом и скверным ламой нет различий,


Ведь со столика и я на трон запрыгну.


Слово Будды на мирской сменив обычай,


В чём же, лицемер, меня ты превосходишь?




Я отвечал:


— Что, щенок, ты гомонишь, рыча и лая?


Недостоин спорить ты со мной и мига.


Мясо вкусное я чаем запиваю,


Словно полная луна я над тобою.




Он отвечал:


— Иль мирянин,  красным шариком отмечен, —


Выше всех других становится, бахвалясь?


Веры ты стезю отринувши беспечно,


От Учения едва ль меня не дальше.




Я отвечал:


— Я проник во глубь священного Ученья,


Для людей женатых полем став заслуги,


Отовсюду я встречаю лишь почтенье.


Как со мною простаку тебе сравниться?




Он отвечал:


— Сотни книг ты прочитал, да всё без проку.


Подношеньями людскими богатеешь,


Был в Тибете, но домой удрал до срока.


Ты и псом переродишься-то навряд ли!




Я отвечал:


— Разъясняя всем премудрости глубины,


Я владею поднесёнными дарами,


И — не ровня дерьмоеду и скотине —


Добродетели своей плоды вкушаю.




Он отвечал:


— Чем хвалиться, коль, беря шелка с парчою,


Объясняешь ты науку по крупице?


Как подвижник же вкушать дерьмо с мочою —


То, поистине, безгрешное деянье.




Я отвечал:


— Спорить с собственной собакой — вот забота!


Мне тебя, что и в жару, и в холод ищешь


В пропитание себе дерьмо с блевотой,


Надоедливого пса, взаправду жалко.




Он отвечал:


— Хоть и встретился с Ученьем лежебока,


Но козу, овцу, корову убивает


Ради лишь чревоугодия порока, —


Состраданья ты поболее достоин.




Я отвечал:


— Приютил тебя, лохматую собаку,


Что в безвестии и гладе прозябала,


Дал еду тебе и кров я, благодетель.


Коль не так, тогда сейчас же прочь отсюда!




Он отвечал:


— Ты, монах, меня, щенка едой казённой,


Монастырскою присвоенною кормишь.


И ещё мне предлагаешь: прочь из дома!


Кто тут прав, кто виноват – покажет время.




Я отвечал:

— Лишь в немногом отстоя от животины,


Всё же плоть их ем, как демон ненасытный.


И когда я, человечий мир покинув,


В преисподнюю низвергнусь, — будешь прав ты.




Он отвечал:


— Я лишь пес, лишённый доброго удела,


Извергаю околесицу из пасти.


Коль в Монголии обосновалась вера,


Не впадай же в заблужденья иноверцев!




Я отвечал:


— В Тайной Мантре лик у божества бывает


Ужасающ, но глубинный смысл содержит.


Мудрецу всё, что ты изрёк ты, подобает,


И с познаньями моими соразмерно.




Он отвечал:


– Я лишь пёс, заслуг и званий не имею,

Хоть и прав я, люди мне поверят вряд ли.
К созерцателю Бушуну поскорее
Побегу — мой друг не будет столь надменен, 

— и, вскочив с места, выбежал гулять на улицу, а я, ради забавы и для пользы прочих, всё это записал.




Бандид урт үст Цэрэнпил хэмээгдэхийн тэмцлийн бичиг оршвой / Хамба номун хан Агваанхайдавын бүтээлийн эмхэтгэл. Түвд хэлнээс орчуулсан Д. Ёндон, эмхэтгэсэн С. Даваабаяр. — Улаанбаатар: Монгол зурхайн Түвдэнпэлжээлин, 2006. 

Комментариев нет:

Отправить комментарий