Агван-Хайдав и Равджа

Как-то раз гобийский Догшин-Нойон-хутухта Данзанравджа приехал в Их-Хурэ. Вообще-то хутухте Данзанравдже было запрещено въезжать в Их-Хурэ, однако по праву признания пятого халхаского Богдо своим учителем Равджа-хутухта прибыл, дабы встретиться с ним и поклониться ему. И вот, зайдя в дуган для хуралов в Их-хурэ, он потребовал от ламы Агван-Хайдава водки. Агван-Хайдав, нёсший большой чан с водой, сказал: «Её в водку преврати!», и Равджа, дунув на эту воду, превратил её в водку и преподнёс хамбо Агван-Хайдаву и множеству хувараков. Вечером же, напившись, Равджа-хутухта явился в юрту к хамбо Агван-Хайдаву на ночёвку. Ночью он сказал: «Мёрзну, дай чем-нибудь укрыться», и Агван-Хайдав дал ему одну из своих дэли. Укрывшись ею, он проспал всю ночь, а потом, говорят, прихватил её с собой. Равджа-хутухта — это хубилган Дэмчиг-бурхана, а хамбо Агван-Хайдав — созерцатель Майдар-бурхана. Вот почему Равджа-хутухта почитал хамбинскую дэли, словно та была ничем иным, как одеянием Майдар-бурхана, а Агван-Хайдав-хамбо почитал ту водку словно аршан, полученный от Дэмчиг-бурхана. Потом Равджа-хутухта, вернувшись к себе, порезал дэли хамбо Хайдава на мелкие лоскуты и раздал народу со словами: «Коли будешь беречь, то будет хорошо».

Данзанравжа. Песня об отказе от курения

Танка из собрания музея Данзанравжи в Сайншанде

Владыка и отец мой Махакала,
Все чаянья вершащая Ремати!
В почётные свидетели зову вас,
Вы песне сей внимательно внемлите!

От табака — придумки духа злого,
Что оскверняет всё, чего коснётся,
Отравы чёрной и беды зловредной
освободить прошу себя и прочих.

Вонючий кто табак в сей жизни курит,
Возникнувший из крови демоницы,
Вдыхая дым зловонный и порочный,
В бардо с пути счастливого собьётся.

Коль даже бодхисаттвы всего мира
Молиться б за тебя усердно стали,
Но не осуществятся их молитвы,
Покуда свой табак курить не бросишь.

Тем паче я, слывущий йогачарьей,
Коль не сумею с табаком расстаться,
То пусть отныне и вовек не встречусь
С чистосердечными учениками!

Пусть даже всем словам своим любезным
Не до конца сумею быть я верен, 
Но побороть смогу табак коварный, —
То да пребуду с ними неразлучно!

Пусть тот, кто с дивной помощью Ремати
Сумел куренье табака отринуть,
На протяженьи сотен тысяч жизней
Кристально чистой жизнью насладится!

Религиозная лирика в поэзии Д. Равжи

Статья Н. П. Биткеевой о поэзии Данзанравжи, опубликованная в буддийском журнале «Мандала», который в 1990-х годах издавался при Калмыцком государственном университете (Биткеева Н. П. Религиозная лирика в поэзии Д. Равжи // Мандала. 1995/1996, № 6/7. С. 39-40.)

Характерным для последних лет является живой интерес читателей к запретной ранее религиозной художественной литературе, что связано с социальными и политическими проблемами общества, местом и ролью в них каждого человека.

В этой связи несомненный интерес представляет монгольская литература XIX века, в частности, творчество Д. Равджи, которое обладает подлинно яркой индивидуальностью, религиозно-культурной и социальной направленностью тематики.

Нойон-хутухта на допросе у Эрлик-хана

Нойон-хутухта III, чтобы облагодетельствовать верующих строительством храмов и монастырей, взял взаймы у одного богатого тангутского дельца очень большое количество денег. Обеспокоенный делец лично приехал к нему, чтобы вернуть деньги. Подготовив к прибытию дельца богатое угощение, Нойон-хутухта III сказал ему: «Верну вам ваши деньги на следующий раз, а прямо сейчас нет никакой возможности. На ваши деньги я заказал много товаров и материалов, и уже отправил их в Китай, нет их у меня, работа моя по строительству храмов и монастырей простаивает». Так он излагал ему различные причины, и смог убедить отправиться домой ни с чем. А делец этот, так и не дождавшись возвращения денег, потом скончался.

Данзанравжа. Пустозвонная песня

К всеславному ламе с мольбой не взывая,
Что проку искать совершенного рая?

Добро не творя и злодейств не отринув,
Что толку в желании буддою стать?
И ложных воззрений дурман не покинув,
Во что будешь верить, кого почитать?

Коль вера нетвёрда твоя иль поддельна,
То пользы в молитвах твоих — ни на грош.
Забот не оставив о собственном теле,
Страданий чужих ни за что не поймёшь.

Коль ты со своими пороками в дружбе,
Зачем ты постригся в монашеский сан?
И если твоё состраданье натужно,
Что толку в елейных твоих словесах?

Концепция и образы пустоты в поэзии Равджи

Фрагмент памятника Данзанравдже в Сайншанде (фото Д. Берковица)

В эти дни в Элисте проходят мероприятия, посвящённые десятилетнему юбилею центрального хурула республики «Золотая обитель Будды Шакьямуни». В её рамках проводится научная конференция, и этот мой небольшой доклад, приведённый ниже, вчера на ней прозвучал. По стечению обстоятельств лично мне поприсутствовать на ней не довелось, поэтому зачитала его моя жена, тоже выступившая на конференции с докладом, посвящённым системам религиозного образования мирян, принятым в современных буддийских организациях России. А я на этот раз написал на одну из своих любимых тем.


Творчество Догшин-нойон-хутухты Равджи приходится на XIX в. — период расцвета монгольской назидательной литературы, и тезис об иллюзорности, пустотности бытия был в этой литературе исключительно популярен [Цендина 2013:77—78]. Хотя у Равджи имеется целый ряд произведений, полностью посвящённых теме пустоты («Сарангэрэлт Нарангэрэлт хоёрын яриа», «Элдэв зүйл үзэгдэл», «Зүйл зүйлийн үзэгдэл», «Тунгалаг хөх огторгүй» и др.), эта концепция систематически затрагивается в целом ряде его стихотворений.

Концепция пустоты (санскр. śūnyatā, монг. хоосон чанар), в той или иной мере проработанная во всех крупнейших философских школах буддизма, получила универсальную роль в философии мадхъямаки. Если сарвастивада, утверждая реальность дхарм, отказывала в ней составным вещам, в том числе эго [Чаттерджи 2004:12], а йогачара не признавала собственного существования ни за чем, кроме сознания, то мадхъямика-прасангика утверждала, что в абсолютном (истинном) смысле всё пусто от самобытия. Именно это воззрение с подачи Цонкапы было признано высшим, и, согласно системе ламрима, осваивалось в самом конце этапа «высшей личности» (бодхисаттвы) непосредственно перед началом занятий тантрическими практиками. Соответственно, учение о пустоте было наиболее высокоранговым из всех учений Сутры, то есть таких, для слушания которых не требовалось каких-либо особых посвящений, и внимать которым имел право каждый желающий. Именно с этим обстоятельством связана особая забота буддийской системы о том, чтобы концепция пустоты не подвергалась ложным трактовкам: так, например, одно из «коренных нарушений» обетов бодхисаттвы — преподавать пустоту так, что её поймут неверно.

Учение о пустоте, как и мадхъямака-прасангика в целом, не были в школе гелуг, в рамках которой получал образование Равджа [Sardar 2007:268], отвлечёнными философскими воззрениями. Их предписывалось применять в качестве средства, кардинальным образом меняющего восприятие субъекта, в первую очередь — ликвидирующего веру в самосуществование явлений. Именно неведение, порождающее такую ложную веру, считается основной причиной самсары, поэтому задачу его устранения Равджа ставит гораздо выше внешней религиозности: «Основной изъян — неверные взгляды — не подавив, / Что толку в вере и благоговении?» [Данзанравжаа 2006:121] Подчёркивая важность учителя, который руководит процессом освоения верного воззрения, именно верное воззрение, то есть постижение пустотности явлений, он называет средством «переправки на другой берег самсары» [Данзанравжаа 2006:14] и обретения «неизведанного совершенного пробуждения» [Данзанравжаа 2006:76]. После подавления приверженности к «эго» Равджа считает должным способствовать в том же самом и другим живым существам [Данзанравжаа 2006:132].

Прижизненный портрет Данзанравжи

Догшин ноён хутагт

В середине 2000-х годов американский буддийский монах Кончок Норбу из организации «Кунзанг Палъюл Чойлинг», посетил Монголию в ходе проекта этой организации по поддержке возрождения буддизма. Как представителя линии Палъюл школы ньингма, его прежде всего интересовали сведения и артефакты, связанные с историей этой традиции в Монголии, и, конечно же, фигура самого яркого представителя ньингмы в Монголии — пятого Догшин-Нойон-хутухты Данзанравжи, в честь которого он назвал свой блог, где на всём протяжении поездки рассказывал о своём опыте и впечатлениях от страны.

Летом 2006 года он вместе с д-ром Весной Уоллес, монголоведом из Калифорнийского университета, посетили частный «Музей культурного наследия Чингисхана», основанный художником, скульптором и доктором искусствоведения С. Бадралом на базе собранной им личной коллекции монгольского искусства и антиквариата. В то время чрезвычайно любопытная экспозиция этого музея располагалась в небольшом здании на окраине Улан-Батора.

Американец остался удивлён неожиданно обширным собранием текстов школы ньингма, оказавшихся в числе редкостей, попавшим в руки Бадралу. Впечатлили его и рассказы владельца музея о его собственном прадеде, ламе Жамбалзундуе, которого при жизни считали воплощением самого Падмасамбхавы. Особенное же внимание Кончока Норбу привлекло небольшое изображение Данзанравжи, которое, по словам Бадрала, было его единственным прижизненным портретом — по крайней мере, известным. Хотя он не смог дать никаких сведений, подкрепляющих это утверждение — ни о времени создания, ни о художнике, Кончок Норбу отметил, что шапка Данзанравжи на рисунке была точь-в-точь как та, что ныне экспонируется в музее Данзанравжи в Сайншанде (а экспозиция его состоит из содержимого клада, отысканного только в 1991 году). По-видимому, д-р Уоллес не стала слишком активно подвергать сомнению подлинность рисунка, иначе бы Кончок Норбу не захотел во время следующего визита в «Музей культурного наследия» выкупить его у владельца и, оформив в рамку, подарить общине Хамарын-хийда. 

Удалось ли ему это или нет, я не знаю, но, как и ему, этот незамысловатый портрет Гобийского хутухты мне тоже приглянулся, и я перерисовал его, постаравшись по возможности сохранить простоту и обаяние оригинала.

Как родилась «Лунная кукушка»

Из музея Данзанравжи в Сайншанде

Гобийский Догшин-нойон-хутухта Данзанравжа вместе с певицами и хуурчи, сопровождаемый свитой, приехал в Алашань и на несколько дней остановился там, устроив музыкальное празднество. Между тем местные жители, увидав это, так доложили алашаньскому нойону: «Из северной Монголии прибыл пьяница, которого кличут великим чародеем, в сопровождении множества женщин и девушек, устроился у нас и производит шум и гам, отчего нам, простым людям, выходит неудобство и смущение». Тогда алашаньский господин призвал к себе лхарамбу Агваандандара по прозвищу Алша-ван и сказал ему: «Нет житья от этого гобийского пьянчуги! Яви перед ним волшебную силу, потягайся в знании учения, и заставь его убраться прочь!» А этот Алша-ван, Агваандандар-лхарамба, хоть и был в преклонных летах, однако был человек очень образованный, сведущий в науке, много где побывал и многому был научен. Приехав к Данзанравже, Дандар-лхарамба поздоровался с ним, Данзанравжа же в ответ на приветствие протянул ему драгоценную рюмку с водкой. Дандар-лхарамба со словами, мол, водку не пью, от десяти чёрных грехов воздерживаюсь, обмакнув в водку безымянный палец, совершил подношение-нанчод, и вернул её хозяину. Данзанравжа, поняв, что Дандар-лхарамбу прислал алашаньский нойон, прошептал что-то над водкой и сказал: «Выпейте, представив, что это вода, а вы — корова». Тогда водка в рюмке начала кипеть от краёв, водочный запах испарился, и она обратилась в воду. Так и познакомились эти двое, и долго потом беседовали, а под конец Дандар-лхарамба сказал ему: «Подари мне свою чудесную рюмочку! Мне такой нигде больше не сыскать, ну а ты не обеднеешь». Чуть только он засунул её себе за пазуху, Данзанравжа, засмеявшись, сказал: «Ну коли так, дайте мне тогда „Жамъянмядаг-догжид“ — „Жизнеописание Купавницы“». Оно-то и стало первоисточником для написанной впоследствии Данзанравжой музыкальной пьесы «Житие лунной кукушки». После этого, чуть было приподнялся Данзанравжа для получения благословения от Дандар-лхарамбы, как тот тоже немедля последовал его примеру, и так-то с глубоким почтением они благословили друг друга. Вернувшись к господину Алашаня, Дандар-лхарамба сказал: «Навестил я гобийского Нойон-хутухту. В низком ключе посмотреть — так он не уступает могучему Маре, а если в высоком — так он не иначе как утвердившийся на десяти землях бодхисаттвы. Я помолился ему». Подумал тогда нойон: «Если уж наставник — и тот ему помолился, то мне и подавно следует съездить к нему на поклон», приехал и поклонился Данзанравже.

Эту историю рассказал житель Южногобийского аймака Л. Мажаа в 2008 году. А вот как эта встреча хутухты и лхарамбы прошла в изложении монголоведа Х. Сардара, в его статье «Данзанравжа: Свирепый пьяница-владыка Гоби» (cc.283–284):

Данзанравжа. Что за чудо — пустота!

Близ Хамарын-хийда

О, как ни посмотри, что за чудо — пустота!

Разноцветные картины,
Что мой ум являет мне,
Чередой проходят мимо
И бесплотны, как во сне, —
О, как ни посмотри, что за чудо — пустота!

Если ты пустотность внятно
И уверенно постиг,
Даже буддам благодатным
В это нечего внести, —
О, как ни посмотри, что за чудо — пустота!

Коль её освоил ясно — 
Всей сансары духам злым
Строить козни — труд напрасный:
Ум для них неуязвим, —
О, как ни посмотри, что за чудо — пустота!

Данзанравжа. «Наставление Даши-зайсангу»

Очередной перевод из стихов Догшин-Нойон-хутухты. В сборнике, откуда взят оригинал, оно озаглавлено просто «Даши-зайсангу». Как следует из соседних стихотворений, этот зайсанг с молодости был учеником Данзанравджи. 

Бывает, что учитель милосердный
Бранится на тебя, рассержен будто.
Болонке в сердце уподобясь верной,
Без устали ему молиться — благо.

Или друзья, что верными казались,
Издёвки и насмешки извергают.
Изъяв из сердца язвы, осознать их
Изменчивой иллюзиею — благо.

Обилье, что подвержено растрате,
Отары, табуны и блеск сокровищ
Обманному видению подобны.
Оставить жажду обладанья — благо.

Всё, что родилось, смерти не избегнет.
Век удовольствий плотских скоротечен.
Во имя блага всех живых существ
В высокой вере подвизаться — благо.

С душою, шёлку мягкому подобной,
«Своё» не отличая от «чужого»,
Ста тысяч будд деянья воплощая,
Страх и отчаянье отринуть — благо.

Порвав паучьи прочные тенёта
Порочных подозрений и сомнений,
Пускай в стране пречистой Сукхавати
Пред ламою-спасителем предстанем!

Преходят вся, или Бүх юм ѳнгѳрнѳ

Первым наставлением, которое преподал Будда Шакьямуни после достижения Пробуждения, было учение о Четырёх благородных истинах. Первая из этих истин — это истина о страдании, которое пронизывает всё бытие. И даже если жизнь полна всяческих удовольствий, да так, что для боли и несчастий не остаётся ни времени, ни места, присутствует смутное осознание того, что это — не навсегда, и однажды обязательно закончится. Поскольку ни у существ, ни у вещей или явлений нет какой-либо внутренней, вечной сущности, и они существуют в силу условий, то когда совпадение этих условий исчерпает себя, они придут к уничтожению. Нет нерушимого, вечного, непреходящего. В мире нет ничего, что могло бы послужить надёжным убежищем от болезней, старости и смерти. Поэтому буддисту не следует цепляться за вещи, состоящие из причин и условий. Последователю школы гелуг каждый день напоминает об этом четверостишие из «Тройной ежедневной молитвы» — цитата из знаменитой «Алмазной сутры»:

На слагаемую вещь
Как на звёзды, огоньки,
Миражи, росу, пузырь,
Сон иль молнию смотри.

Данзанравжа. Совершенные качества

Великолепие совершенных качеств —
Словно краски в чистом зеркале.
Взгляд в твоё прекрасное лицо
Всё тело, всю душу мою
Поистине пленяет.

Будто напев птицы-кукушки,
Что несёт отдохновение уставшему сердцу,
Твой милый и нежный голос,
Природно прекрасный,
Ласкает слух мне, когда сидишь рядом,

Образ твой — игривая река,
Веющая свежестью — 
Будто неописуемый словами
Запах красного сандала,
Что всё глубже проникает в сердце.

Точно вкус мёда, что бурлит
Внутри сердцевины лотоса,
Твоё блаженное естество,
Ненасытно изумительное,
Всё множит и множит радость.

В подобном достоянию богов,
Что свершает все чаяния
Сей человеческой жизни
Бездонном океане счастья плавая,
Вместе да будем счастливы!

Данзанравжа. Из наставлений геше Шараву

Новый перевод из поэзии гобийского Догшин-нойон-хутухты Данзанравджи — «Из наставлений геше Шараву» (монг. Гэвш Шаравт хэлсэн сургаал).


Помни, что тело не есть постоянно —
Словно жильё, что получено в съём.
Помни, что жизни виденья обманны,
Словно во сне мимолётном твоём.

Пред человеком плохим иль хорошим
Низшее место займи, словно раб.
Вечером рано ложись, словно лошадь,
Рано вставай, будто птица, с утра.

Коль отовсюду хвалебные оды —
Словно беглец с поля боя, беги.
Стой, как гора, недвижимо и твёрдо,
Если клянут и ругают враги.

Словно глухой, порицаниям чванным,
Высокомерным речам не внемли.
Словно чудак, незнакомый с чинами,
Перед властителями не юли.

Не похваляйся учёностью, знаньем —
Их укрывай, словно горный тайник,
Но совершай непрерывно даянье,
Как в кабалу угодивший должник.

Другу в беде помогай ты, как будто
Кровными узами связан ты с ним.
Будь словно зверь, что не знает наутро,
Где заночует, нуждою гоним.

Кто таков был Торой-банди?

Заметка не моя — переводная.

Зачинателем дела сайнэров [конокрадов, делившихся добычей с бедняками. – С.К.] был пастух маньчжурского императора из Дариганги, Нанзад, прозванный Тороем-банди и «Вошью, сосущей кровь чиновников» (1834-1904). В 1860-х годах его имя прозвучало не только на все восемь чахарских хошунов, но и в Халхе. По происхождению Нанзад был чахар, родился он в местности, что ныне зовётся Бударын-Чулуу. Ещё во младенчестве он лишился отца, и они с матерью едва сводили концы с концами. По её желанию он мальчишкой был отдан в послушание в Бургасан-дуган, но, не в силах терпеть жестокости лам-наставников, сбежал из монастыря домой. С того-то самого времени он, сам изведавший страдания и лишения бедняцкой жизни, начал упорную и отважную борьбу против господ и богачей, торгашей и ростовщиков. Но не следует думать, что борьбу эту он вёл лишь к собственной пользе и из личных побуждений: добычей своей он делился с хошунной беднотой, чем заслужил народное уважение и любовь. Нанзад был не только смекалистым и смелым, он к тому же отлично пел и был замечательным музыкантом. Земляки долго вспоминали, как трогал сердце его глубокий и чистый голос, когда он смычком трогал струны моринхура. Под старость Нанзад кочевал по хошунам Шартын-Хад, Таван-Толгой и Ээлт, а в 1904 году скончался. Жизнь и труды Тороя-банди всегда привлекали интерес исследователей.

Хоть его жизнеописания и не осталось в письменных источниках, но оно сохранилось в народной памяти, передаваясь из уст в уста. Поэтому исследователям приходится, изучая жизнь Нанзада, опираться на предания, былички и народные песни. Именитый монголовед Б. Я. Владимирцов в своей книге «Примеры монгольской народной литературы» приводит несколько отрывков из песен о Торое-банди. Тем самым, впервые иностранный учёный, исследуя песни о Торое, познакомился не только с ним самим, но и прикоснулся ко всему миру монгольского фольклора, а точнее — монгольской песни.  В 1944 году Ц. Дамдинсурэн написал статью  «Торой-банди», напечатанную в газете «Унэн». В 1957-м О. Жамбалжамц, собрав немало легенд и старых рассказов о Торое-банди, закончил многолетний труд — пьесу «Торой-банди», поставленную затем в Сухэ-Баторском аймаке. А в 1958 году Ц. Бавуудорж написал книжку «О Торое-банди», и возникла необходимость окончательно разобраться, кто же был этот человек.

Сказка о старом савдаге

Пока ещё сравнительно свежее видео на песню монгольской фолк-рок-группы «Алтан ураг» — «Сказка о старом савдаге» (Өвгөн савдгийн үлгэр). Это у них первый рисованный клип; вполне симпатично, по-моему, хотя несколько портит впечатление слишком по-голливудски нарисованный шулмас (Шулмас — это изначально в тюрко-монгольской мифологии отголосок зороастризма, божества Ангра-Майнью, персонифицирующего зло; а с приходом буддизма этим словом стали переводить санскритский термин «мара» —  из той же серии. Не будем углубляться). Савдаг же, в буквальном переводе с тибетского, «хозяин земли», так сказать, genius loci. Но в отличие от римской мифологии, этот дух не оберегает место, а живёт им — такие духи рассматривают землю как собственное тело. Согласно буддизму, савдаги относятся к категории прет — т. н. «голодных духов», и, если помнить об этом, пейзаж, описываемый в сказке, кажется очень точным: он является отражением психики преты.

Данзанравжа. "Белая звезда" (Духтай хурдан хүрэн)

С белою во лбу звездой
Конь гнедой мой, милый друг,
Не оставь меня, постой,
Вновь моих коснёшься ль рук?

Под курганом мой гнедой
Предан зелену былью.
Пред тобой живой водой
Памяти поток пролью.

Данзанравжа. "Как не стыдно?" (Ичиг, ичиг)

Увы, но как не стыдно, жизнь зазря
Растратив, жить спокойно людям старым,
И щёголю, чей пышен, пёстр наряд,
Душа ж чернее копоти пожара,
И книжнику, что знает смысл слов,
Но сердцем не постиг ученья Будды,
И князю, что и день и ночь готов
Куражиться за счёт простого люда?
Увы, не стыдно девушкам, когда
Наказу не отца – юнца послушны,
Не стыдно тем сановным господам,
Что на народ взирают равнодушно.
Послушникам не стыдно, коль они
Всем, кроме книжек, занимают время.