Саранжав-бадарчин и хан

Жил-был Саранжав-бадарчин. Очень глупый он был. Хотел чему нибудь научиться, но никак не мог, потому что сейчас же все забывал. Пошел Саранжав в город и стал бродить по базару. В одной палатке мясник китаец продавал мясо. Он не говорил по-монгольски, и когда бадарчин спросил его: «Сколько стоит один цзин?» — тот показал ему сначала три пальца, потом четыре, потом пять. Он хотел сказать, что мясо ценится в зависимости от того, какой толщины слой жира. Бадарчину очень понравился этот жест, и он стал двигать пальцами, стараясь ему подражать.

Во время своих скитаний зашел Саранжав однажды в город, где у ханши пропало драгоценное кольцо. Хан увидел бадарчина, принял его за гадальщика, обрадовался и спросил:

— Можешь ли ты разыскать кольцо?

Будамшу-Даа и поп

Главный специалист по христианизации
бурят в сер. XIX века — епископ Иркутский
Нил (Исакович)

Дорогие друзья! Последнее время я был занят подготовкой цикла лекций по истории буддизма в России по просьбе ярославского буддийского центра «Сангье Чойлинг». 

Впервые город Ярославль обзавёлся своим собственным, как теперь принято говорить, резидентным буддийским ламой ещё в середине XIX века. Правда, ламой бывшим. Его привёз с собой в Ярославль епископ Нил (Исакович) из Забайкалья, перед тем обратив его в православие. Это обращение стало главной миссионерской удачей бывшего иркутского епископа. Новокрещёный бурят, в прошлом — монах-гелонг, Николай Доржеев помог Нилу Ярославскому в написании книги «Буддизм, рассматриваемый в отношении к последователям его, обитающим в Сибири». Эта книга, вышедшая в Петербурге в 1858 году, стала обобщением опыта, полученного епископом Нилом на поприще христианизации бурят-ламаистов.

По этому случаю публикую бурятскую сказку «Будамшуу даа поп хоёр», посвящённую как раз этой теме. Записал её А. И. Шадаев от Ш. Гунсынова в Селенгинском районе БурАССР, перевод — Е. В. Баранниковой.  


Как-то шел Будамшу-Даа по селению и услышал, что власти издали указ. Будамшу-Даа спросил:
— Что за указ вышел?
— Когда умирал бурят, мы хоронили его с бурятскими ламами, вещи и богатство умерших оставалось у бурят. Теперь после принятия нами русского подданства мы должны хоронить умерших с русскими ламами (попами).
Посмотрел Будамшу-Даа этот указ и говорит:
— Давайте одного человека похороним так, как велит указ. А после я постараюсь отменить такие похороны.
— Умный Будамшу-Даа правду говорит. Сумеет он отменить. Надо только немного подождать. Раз уж такова жизнь, что люди умирают и рождаются, то все равно кто-нибудь помрет. Того человека и похороним так, как велит указ, а потом, мы надеемся, его отменят, — говорит народ.
В это время в одном селении умер богатый человек. Будамшу велел выкопать яму в восемьдесят сажен и пошел к попу приглашать его. Когда сказали, что умер богатый человек, поп-богач согласился придти.
Раз умер богатый, — думает поп, — много добра мне достанется.
Сородичи Будамшу вместе с другими людьми взяли труп умершего и пошли к той яме.
Когда поп с медным крестом в руках читал молитву над могилой, Будамшу-Даа подкрался к нему сзади и после того, как опустили труп в яму, столкнул туда же попа.

Бадарчин и теуранг

Два бадарчина шли из Лхасы в сторону Нийслэл-хуре. В то время обычно ходили по двое. Один из них был искусным ремесленником, второй был сильным гадальщиком — таковы были эти двое. Первый носил в заплечной котомке сандаловые деревяшки величиной с палец, и на каждом привале вырезал из такой деревяшки фигурку на манер человеческой; не вырезав, никогда не пускался дальше в путь. Второй в это время нехотя занимался готовкой еды и питья, в то время как искусник вырезал по-настоящему превосходные фигурки. Так и хотелось сказать: не оживут ли однажды эти сандаловые человечки, столь изящно вырезанные? — вот каким мастером он сделался.

Как-то раз недалеко от места их привала росло много черемши, а искусник, вырезав своего человечка, просидел, ничего не делая. Через двое суток пути они решили приготовить мучную похлёбку, и второй говорит первому: «Если бы ты тогда нарвал хорошей черемши, экая бы у нас вышла славная каша!» И вдруг изо рта вырезанного искусником мальчика-с-пальчик донеслось: «Принести?» Переполошившись, тот ответил: «Давай!», и тот до того, как начали варить еду, скорёхонько принёс. 

Будамшу-даа и поп

Главный специалист по христианизации
бурят в сер. XIX века — епископ Иркутский
Нил (Исакович)

Дорогие друзья! Последнее время я был занят подготовкой цикла лекций по истории буддизма в России по просьбе ярославского буддийского центра «Сангье Чойлинг». 

Впервые город Ярославль обзавёлся своим собственным, как теперь принято говорить, резидентным буддийским ламой ещё в середине XIX века. Правда, ламой бывшим. Его привёз с собой в Ярославль епископ Нил (Исакович) из Забайкалья, перед тем обратив его в православие. Это обращение стало главной миссионерской удачей бывшего иркутского епископа. Новокрещёный бурят, в прошлом — монах-гелонг, Николай Доржеев помог Нилу Ярославскому в написании книги «Буддизм, рассматриваемый в отношении к последователям его, обитающим в Сибири». Эта книга, вышедшая в Петербурге в 1858 году, стала обобщением опыта, полученного епископом Нилом на поприще христианизации бурят-ламаистов.

По этому случаю публикую бурятскую сказку «Будамшуу даа поп хоёр», посвящённую как раз этой теме. Записал её А. И. Шадаев от Ш. Гунсынова в Селенгинском районе БурАССР, перевод — Е. В. Баранниковой.  


Как-то шел Будамшу-Даа по селению и услышал, что власти издали указ. Будамшу-Даа спросил:
— Что за указ вышел?
— Когда умирал бурят, мы хоронили его с бурятскими ламами, вещи и богатство умерших оставалось у бурят. Теперь после принятия нами русского подданства мы должны хоронить умерших с русскими ламами (попами).
Посмотрел Будамшу-Даа этот указ и говорит:
— Давайте одного человека похороним так, как велит указ. А после я постараюсь отменить такие похороны.
— Умный Будамшу-Даа правду говорит. Сумеет он отменить. Надо только немного подождать. Раз уж такова жизнь, что люди умирают и рождаются, то все равно кто-нибудь помрет. Того человека и похороним так, как велит указ, а потом, мы надеемся, его отменят, — говорит народ.
В это время в одном селении умер богатый человек. Будамшу велел выкопать яму в восемьдесят сажен и пошел к попу приглашать его. Когда сказали, что умер богатый человек, поп-богач согласился придти.
Раз умер богатый, думает, поп, много добра мне достанется.
Сородичи Будамшу вместе с другими людьми взяли труп умершего и пошли к той яме.
Когда поп с медным крестом в руках читал молитву над могилой, Будамшу-Даа подкрался к нему сзади и после того, как опустили труп в яму, столкнул туда же попа.

Мышь и верблюд

Мультфильм по одному из многочисленных монгольских сказочных вариантов того, почему мышь стоит в начале астрологического двенадцатилетнего цикла. Был снят в 1987 году совместно «Союзмультфильмом» и «Монголкино», будучи одной из сравнительно немногих работ, в которых поучаствовали монгольские мультипликаторы.

«Манджушри-намасамгити» и четыре ракшаси

Друзья, наверное, какое-то время я буду заниматься «Уртоном» не так активно, как раньше. Дело в том, что я сел за перевод большого комментария монгольского учёного ламы Агваанбалдана к тантре «Манджушри-намасамгити» — «Восславление имён Манджушри», которое в Монголии называют по-тибетски «Жамбал цанжид», или на санскрите «Намсангад». Этим текстом начинается раздел тантры тибето-буддийского канона, и его называют средоточием всех тантрических наставлений. Его ежедневно читали такие великие деятели тибетского буддизма, как переводчик Ринчен Сангпо, Дже Цонкапа и Дзанабадзар. В прошлом году я касался темы «Манджушри-намасамгити», приведя одну историю о пользе его чтения, взятую из сочинения бичээч-цорджи Агваандоржа «Метод чтения Манджушри-намасамгити». Сейчас же приведу один монгольский фольклорный рассказ.


В местности, где жил один человек, проживало четыре людоедки-ракшаси. Одна из них как-то раз явилась к нему домой и заявила, что подошла очередь его съесть, и наказала ему быть завтра дома, когда они придут. Тот человек решил спастись бегством, и убежал из дому. На его пути попалась одна пещера, там он и решил спрятаться. В пещере он нашёл чей-то череп с зубами, поставил его перед собой и уселся, думая переждать беду. Людоедки же, выследив его, зашли в пещеру, но чуть только приметили череп, как тут же принялись метаться из стороны в сторону, и в конце концов свалились на землю. Вскоре они очнулись и пустились бежать оттуда сломя голову. Человек же пошёл за ними. «Что тебе потребно? Всё дадим» — сказали они ему. «Почему вы убежали?» — спросил он. «Так ведь на каждом зубе твоего черепа сидит множество свирепых божеств с грозными лицами! Отныне мы будем выполнять все твои приказы» — такую клятву принесли они ему. Тогда тот человек пошёл к одному прорицателю и, показав ему череп, спросил о причинах такого их поведения. Тот ответил, что этот череп некогда принадлежал человеку, который читал «Манджушри-намасамгити», творил созерцание Манджушри и в итоге достиг состояния будды. «И ты, если будешь, как он, созерцать, тоже встретишься с Манджушри» — поведал он.

Безголовый нойон

Монгольские нойоны в Урге (1922)

В старину жил один нойон, удивлявший народ своим вспыльчивым и гневным нравом. Этот нойон всегда носил в руке ташур и колотил им тех, кто на него не так посмотрит, поэтому при его приближении никто не смотрел ему в глаза. И вот как-то раз этот господин собрался на охоту, взяв с собой ружьё, патроны, аркан, лук с колчаном, — словом, всё, что надо, а также двух своих слуг, которые и понесли его на охоту в паланкине. Неся его, они только и думали, как бы ненароком не досадить чем-нибудь, не потревожить своего господина, не то он разобъёт им голову своим ташуром.
Меж тем, крикнул им нойон:
— Эй, ну-ка быстро спустите меня на землю. От голода живот скрутило! Хочу передохнуть, перекусить и чаю попить!
Испуганные слуги опустили носилки на землю, расстелили ему подстилку у елового комля и принялись было готовить чай, как снова слышат крик:
— Вы что, не знаете, что я — господин, и не могу сидеть на одном с вами уровне! Ну-ка быстро усадите меня на что-нибудь высокое!
Стоят слуги, не знают, что и придумать, как тут быть. Нойон горячится:
— Быстро! Быстро! Под елью мне не место! Выше посадите! — и уже ташуром им грозит.

Далан-Худалч и маньчжурский амбань

В дореволюционном монгольском фольклоре излюблен образ простака-остроумца, выходящего сухим из воды в словесных стычках с князьями, вельможами и высокими ламами. Иногда этот дерзкий острослов — безымянный странник-бадарчин, иногда же в таких историях-анекдотах участвуют известные монгольские фольклорные персонажи — Бадай, Бэлэн-Сэнгэ или Далан-Худалч, коллеги среднеазиатского Ходжи Насреддина и казахского Алдар-Косе. 

В приведённой ниже истории главный герой — это Далан-Худалч, то есть Далан-лжец, Далан-выдумщик. Во всём собрании монгольских сказок шуточные «сказки Далана-лжеца» образуют собой целый жанр — обычно это истории, юмористический эффект которых основывается целиком на их сугубой, подчёркнутой выдуманности и абсурдности. Но наша сказка, я бы сказал, не вполне удовлетворяет этому признаку, впрочем, это вопрос открытый. Далан-лжец уснащает своё повествование вполне достоверными деталями, так что поди догадайся, вся ли его история — это выдумка, или «лапши на уши» он навешал в ключевом её эпизоде лишь одному своему наивному слушателю — маньчжурскому амбаню, от гнева которого благодаря этому он так изящно избавился? Об этом предполагается гадать нам с вами.

Сюжетная канва этой сказки в монгольском фольклоре не уникальна — и один из шуточных рассказов о том, как амбань-наместник Урги оказывается в дураках из-за своих напыщенности и самомнения, мы тут уже приводили. 

Бухсэлэм из Алашаня

Борцы на надоме 1920 года

В стародавние времена в Алашаньском хошуне жил-был один борец по имени Бухсэлэм. Как-то однажды в Халхе устраивали великий праздник-надом. По дороге на тот праздник Бухсэлэм встретил девушку, которая поила верблюда из каменного корытца.
— Где тут у вас в Халхе устраивают надом? — спросил Бухсэлэм у девушки.
Девушка, глянув на него, схватила за ноги одного толстого верблюда.
— Вон там, — говорит, и верблюжьими ногами указала ему направление.
«А у этой девушки-то есть и норов, и силёнка, да немалые» — подумал Бухсэлэм. Тогда он взял в руки каменное корыто, швырнул его в ту сторону, куда указала девушка, со словами «Там, говоришь?», и поехал в ту сторону. Ехал, ехал и добрался до одной юрты, где жили старик со старухой. Спрашивают его старики:
— Откуда, куда путь держишь?

Жжёт!

В стародавние времена шёл как-то один бадарчин по бескрайней пустыне. Уж вечер настал, а ни одного стойбища так и не встретилось. И чуть только он подумал, что, видно, придётся заночевать ему в степи, как в далёком-далеке завиднелась как будто бы белая юрта. Обрадовавшись, заспешил бадарчин к ней, не чуя ног, да только, подойдя, видит: не юрта это, а сухая тазовая кость. Тут и солнце село, и бадарчину, хочешь-не хочешь, пришлось укладываться спать здесь. Ночь напролёт ему снилось, что дерётся он с одноглазым чёртом. «Что за негодник этот чёрт, поспать человеку не даёт!» — воскликнул он во сне и сунул ему в рот пучок дикого лука-черемши, а тот закричал: «Жжёт, ой, как жжёт!» Так и утро настало.
Бадарчин, вскинув котомку за плечо, прошагал уже довольно далеко от того места, как вдруг вспомнил о своём ночном сне. 
— Ну, теперь как?.. — спросил себя он, и вдруг чёрт ему ответил:
— Жжёт!
«Что за напасть, неужто этот чёрт пристал ко мне?» — подумал бадарчин и долгое время шёл, читая вслух молитвы. Потом опять спросил:
— Теперь как?

Царевна нагов и злонамеренный хан

Беркут над Богдо-Улой

В стародавние времена, когда только народился этот мир, гора Хан-Уул не обрела ещё своего имени, и река Хатан-Туул была безымянной, единственная дочь царя нагов вместе со своими пятью служанками играла и резвилась у маленького родника, зачерпывая из него воду драгоценным золотым корытцем. Это увидел царь шулмасов и очень разгневался, мол, боги вторглись в его владения и отправили царевну нагов, чтобы зародить тут жизнь и населить землю людьми. Видя, как от плещущей из золотого корытца воды повсюду возникают источники и прорастает трава, он зародил в себе злонамеренные мысли, и призвал к себе пятерых чертей. Первому он наказал так: «Иди с юга к деве-нагини и её пятерым служанкам, что играют у родника, черпая воду золотым корытцем, напугай их, а их золотое корытце отбери». 

В то время самая молодая из служанок была искусной провидицей. Эта девушка сказала: «Нас заметил хан шулмасов. Чтобы навредить нам, он отправил черта. Как нам быть?» Самая старшая из них ответила: «Говорят, охотник-неуч и то лучше книжника, плохо овладевшего знанием. Время настало. Я пойду». Она оборотилась мужчиной-охотником, выстроила хижину, приготовила еду и уселась ждать. Чёрта объяло любопытство, он и свистел, и кричал, но так и не смог напугать её, а чуть только он приблизился к хижине вплотную и заглянул внутрь, как она плеснула ему в глаза раскалённый жир, так что он мгновенно ослеп, и помер. 

Колодезная лягушка и черепаха

Эта сказка относится к классическим монгольским фольклорным сюжетам. В силу своего глубокого философского смысла им, как примером и образом, активно пользовались буддийские книжники и мыслители. Например, его использовал знаменитый буддийский учёный Агваанбалдан во вступлении к своему комментарию к «Имясловию святого Манджушри». Правда, он вместо колодезной лягушки упоминает колодезную черепаху, что, по-видимому, объясняется тем, что в том варианте сказки, к которому он отсылает, вместо колодезной лягушки и океанской черепахи фигурируют две черепахи — оттуда и отсюда. Надо сказать, что по-монгольски «черепаха» — это яст мэлхий, то есть буквально «костяная лягушка».

Сказка о Соломбо-хане

Жил в старину один хан по имени Соломбо-хан. Был тот хан богатый, но зато бездетный. И был у него был прислужник, бедный, зато детей мал мала меньше. Самый младший был мальчик трёх лет, со взъерошенными волосами. Пришёл как-то к хану один лама:

— Тот лохматый мальчик из семьи бедняка будет твоим наследником.

«Не допущу, чтобы этот мальчишка из семьи побирушек распоряжался моим наследством» — подумал хан и явился в эту семью с просьбой забрать мальчика. Мать не хотела отдавать его, да отец, смекнув, что хан богат, согласился. Хан одарил отца и мать золотом, и, схватив мальчика за его взъерошенные волосы, выволок из дома. Вывез его в степь и бросил замерзать в сугроб. Но одна старушка, вышедшая набрать чистого снега, услышала, что из сугроба доносится детский плач, отрыла мальчика и отнесла в одно зажиточное семейство. Там его с радостью приняли, выходили, выкормили, а когда подрос, женили на своей единственной дочери. Прослышал Соломбо-хан, что мальчик со взъерошенными волосами вырос и стал славным парнем.

Раздумывает хан, как с ним разделаться. Вызвал его к себе и приказывает:

— Отправляйся к Эрлику-Дхармарадже и принеси мне от него наследство мертвеца и лишайник, выросший на сухом!

Парень пришёл домой и рассказал обо всём жене. Говорит она ему:

— Попасть к Эрлику-Дхармарадже можно и живым. Но дай только мне самой собрать тебя в дорогу!

Ханский сирота

Как-то я замечал, что одна монгольская сказка, — «О Хараадай-мэргэне» — подозрительно сильно напоминает по сюжету знаменитого ершовского «Конька-Горбунка». А вот ещё одна. На этот раз — «Пушкин».

В стародавние времена жил-был хан, и было у него три жены. Однажды, собираясь в долгий путь, он спросил у своих супруг:
— Я уезжаю в дальние края. Что приготовит мне каждая из вас, когда я вернусь домой?
— Сделаю тебе сапоги из чёрной щуки без швов, — молвила старшая жена.
— Сошью тебе из почечной плёнки рубаху – молвила средняя жена.
— Рожу тебе сына с золотой грудью и серебряным задом, — ответила младшая жена.
И вот хан уехал на несколько месяцев, а жёны тем временем принялись выполнять обещанное. У младшей жены родился необыкновенно прекрасный младенец, - с золотою грудью, серебряным задом. Позавидовали ей две другие жены и решили его извести. Старшая пригласила младшую жену к себе на чай, а тем временем средняя жена тихо пробралась к младенцу, забрала его и, обернув требухой, бросила своим двум псам, Асару и Басару. Псы, обнюхав младенца, не стали есть его. Тогда она сунула младенца в сноп сена и кинула его одной прожорливой беременной корове, та его и проглотила.
Вскоре и хан возвращается. Старшая жена подарила ему сапоги, средняя – рубаху, а младшая вошла к нему ни с чем, в слезах. Очень разгневался хан, выколол ей один глаз, вывернул одну руку, сломал одну ногу, и, привязав к хвосту беременной коровы, так и бросил. Всюду волочится младшая жена за хвостом прожорливой коровы, день и ночь житья света белого не видит.

Волк, ёж и лиса

Жили вместе в старину волк, лиса да ёж. Нашли они как-то сливу и стали спорить, кому её есть. Говорит волк:
— Давайте съест тот, кто легче всего от водки пьянеет.
Все согласились. Тогда волк заявляет:
— Я, только попробовав, пьянею.
Лиса:
— Я, лишь понюхав, пьянею.
А ёж:
— А я, лишь услыхав о ней, пьянею.
И получилось, что должен есть еж. Но лиса предложила заново:
— Давайте лучше бегать наперегонки!
Все опять согласились, и побежали. Еж уцепился лисе за хвост. Лиса изо всех сил помчалась вперёд, прибежала первой. Оглядывается, а ёж ей:
— Ты только прибежала? А я уж давно вас тут поджидаю.
Так и досталась ежу слива.

Волк, ворон и кулан

В старину кулан, ворон и волк жили дружно, сытно, не ссорились. Но как-то раз разговорились они о том, не уйти ли им в какие-нибудь другие места. Слетал ворон, разведал окрестные земли и говорит:
— Недалеко от нас обильная земля с множеством пищи. Но в ней обитает грозный охотник с капканом и с ружьём. Будь он даже с одним капканом, для нас с вами и то — смертная угроза!
Но волк про себя смекнул: «Если в тот капкан попадётся кулан, то, может статься, вся требуха достанется мне». А вслух говорит:
— Поспешим же скорее в ту прекрасную землю! Чего нам бояться какого-то дурацкого охотника!
Вот они перекочевали в ту местность и зажили привольно и сыто до того дня, как кулан, беспечно скача там и сям, не попал в капкан. Волк, лишь узнав о том, скорее прибежал к нему, опередив ворона.
— Кулан, ты как это угодил в капкан?

Собака, кошка и мышь

Вначале собака, кошка и мышь жили друг с другом как братья. Поскольку собака охраняла людское имущество и стерегла его скот, человек присвоил ей звание «сторожевая» и в удостоверение сего дал ей золотую записку. Узнав об этом, кошка изошлась от зависти и говорит мыши:

— Если у собаки не пропадёт эта записка, у нас не останется иного выхода, только как воровать у человека еду и питьё. Так что тебе нужно тихонько у собаки эту записку стянуть.

Мышь и утащила эту записку, и зубами соскоблила надпись.  Затем кошка с мышью явились к собаке и говорят:

— С какой стати ты вдруг стала так близка с человеком? Хан зверей не даровал тебе такого права.

— У меня на это право есть удостоверение, — ответила собака и принялась искать записку, да не нашла. Подумала она сперва на мышь:

— Ты украла, больше некому!

Мышь до смерти испугалась и выпалила, сознаваясь:

— Это не я, это старшая сестрица кошка сказала мне взять её.

Собака погналась за кошкой, а та со словами: «Поймаю тебя и съем!» кинулась за мышью. Мышь с писком юркнула в щёлку, а кошка взлетела на дерево, спасаясь от собаки, которая заливалась лаем внизу. Так и получилось, что по сей день собака, кошка и мышь терпеть друг друга не могут.

Жадный старик

Жили в старину старик со старухой. Старик был очень прожорливый и жадный, и сколько у них было скотины — всю забивал и съедал в одиночку. У старухи же всего только и было, что корова с телёнком, она их холила и лелеяла, питаясь одним только молоком. Как-то раз пошла старуха собирать кизяк, возвращается — а старик уж забил телёнка и съел его. Разозлилась, расплакалась старуха, а что поделать — и осталась у неё одна корова, доила её, тем и жила.  Но через несколько дней ночью старик притворился спящим и, дождавшись, пока она уснёт, тихонько встал, убил корову и съел. Проснулась старуха поутру — а от неё только вымя осталось. Тогда он забрала своё вымя, пошла на гору, прилепила его к скале и принялась её доить. Вышло много молока, и она, не в силах выпить его в одиночку, стала готовить из него тарак и кумыс.

Верблюжьи рога

В старину Будда, создавая всех животных, позабыл дать корове почки, а верблюду яички. Когда корова пришла за своими почками, то он взял последнюю оставшуюся почку, разделил её и долго притирал, примерял их на место. Оттого коровьи почки на вид как одна почка, да к тому же пёстрые и разноцветные.

Когда же верблюд пришёл за яичками, то и ему досталось самые последние, малёхонькие яички.

— Я же такой крупный зверь! Ты, должно быть, шутишь – давать мне такие маленькие яйца! — обиделся верблюд и отвернулся.

— Берёшь – бери, а не берёшь – так и скажи! — воскликнул Будда. Но всё же решил дать и прилепил ему к заду два небольших яичка. Вот отчего у верблюда яйца сзади торчат.

Бадарчин и старуха-людоедка

Жила в старину в железной каморке старуха-людоедка, и было у неё десять овец. Поутру выгоняла она своих овец пастись, и, наткнувшись на какого-нибудь человека, принимавшего её за обычную пастушку, приглашала к себе на чай. Обещая завалить на угощение овцу, заманивала к себе в железную клеть и запирала там. Однажды она очень проголодалась, и вот ей попался на дороге один бадарчин. Старуха очень обрадовалась, и заговорила: мол, не зайдёте ли на чай, переночуете да отдохнёте, а я для вас одну из своих овечек зарежу. Слышит бадарчин да ушам не верит: что за радушная, гостеприимная старушка попалась! – и, согласившись, последовал за ней.