Агван-Хайдав и Равджа

Как-то раз гобийский Догшин-Нойон-хутухта Данзанравджа приехал в Их-Хурэ. Вообще-то хутухте Данзанравдже было запрещено въезжать в Их-Хурэ, однако по праву признания пятого халхаского Богдо своим учителем Равджа-хутухта прибыл, дабы встретиться с ним и поклониться ему. И вот, зайдя в дуган для хуралов в Их-хурэ, он потребовал от ламы Агван-Хайдава водки. Агван-Хайдав, нёсший большой чан с водой, сказал: «Её в водку преврати!», и Равджа, дунув на эту воду, превратил её в водку и преподнёс хамбо Агван-Хайдаву и множеству хувараков. Вечером же, напившись, Равджа-хутухта явился в юрту к хамбо Агван-Хайдаву на ночёвку. Ночью он сказал: «Мёрзну, дай чем-нибудь укрыться», и Агван-Хайдав дал ему одну из своих дэли. Укрывшись ею, он проспал всю ночь, а потом, говорят, прихватил её с собой. Равджа-хутухта — это хубилган Дэмчиг-бурхана, а хамбо Агван-Хайдав — созерцатель Майдар-бурхана. Вот почему Равджа-хутухта почитал хамбинскую дэли, словно та была ничем иным, как одеянием Майдар-бурхана, а Агван-Хайдав-хамбо почитал ту водку словно аршан, полученный от Дэмчиг-бурхана. Потом Равджа-хутухта, вернувшись к себе, порезал дэли хамбо Хайдава на мелкие лоскуты и раздал народу со словами: «Коли будешь беречь, то будет хорошо».

Поход селенгинским казакам

Былина из сборника уральского сказителя XVIII века Кирши Данилова. В издании сборника имеется и мелодия, согласно которой этот текст должен был пропеваться. «Тобуноцкие мужики», которые упоминаются в тексте — это буряты-табангуты.

 

А за славным было батюшком за Байкалом-морем, 

а и вверх было по матке-Селенге по реке, 

из верхнего острога Селенгинского, 

только высылка была удалым молодцам, 

была высылка добрым молодцам, 

удалым молодцам — селенгинским казакам,

а вторая высылка — посольским стрельцам.

На подачу им даны были тобуноцкие мужики,

тобуноцкие мужики, люди ясашные.

Воевода походил у них Фёдор молодой Демьянович,

есаулом походил у него брат родной,

а по имени Прокопий Козеев молодец.

Переправились казаки за Селенгу за реку,

напущались на улусы на мунгальские,

по грехам над улусами учинилося,

а мунгалов в домах не годилося,

они ездили за зверями облавами.

Они тут, казаки, усмехаются,

разорили все улусы мунгальские,

они жён, детей мунгалов во полон взяли,

скарб и живот у них отобрали весь.

Они стали, казаки, переправлятися

На другую сторону за Селенгу за реку,

опилися кумысу — кобыльего молока.

Из-за того было белого камня

Как бы чёрные вороны налётывали —

Набегали тут мунгалы из чиста поля,

Учинилася бой-драка тут великая.

Они жён, детей, мунгалок и отбили назад,

А прибили казаков много до смерти,

Вдвое-втрое казаков, их, переранили.

Тобуноцкие мужики на побег пошли,

Остальных казаков своих выдали.

А прибудут казаки в Селенгинский острог,

По базарам казаки, они, похаживают,

А и хвастают казаки селенгинские, молодцы,

А своими ведь дырами широкими.

Как захотел, так и встал

Как известно, на Южном Урале (современные Челябинская и Оренбургская области) в XIX - начале ХХ веков проживали казаки-калмыки, состоящие в Оренбургском казачьем войске. Формально крещёные, они тем не менее тайно продолжали исповедовать буддизм, а уважение к православному учению и духовенству было у них только показное. Такую историю рассказывала жительница Кваркенской станицы о своих соседях-калмыках:

«…По существующей традиции священник на Рождество обходил все дома в поселке и в каждом читал молитву, обязательно заходил и к калмыкам. Тобошоновы смотрят, а поп уж на их улице. Хозяин Тобошонов говорит: Где икона? – Под сараем. Кинулись, а калмычонок забрал и на ней с горки катается. Побежали, нашли икону, установили на место. Священник заходит, а икона вверх ногами стоит. Священник хозяину пенять. А калмык отвечает: Он же бог – как захотел, так и встал».

Как крестился лама-посланник Богдо-гэгэна

В 1676 году в Москву отправилось посольство от владетелей центральной Монголии. Послы ехали к царю с письмом от халхаского тушэту-хана Чимэддоржа, в котором он требовал вернуть ему его подданных, часть из которых недавно была взята в плен в результате пограничных конфликтов на русско-монгольской границе, а часть — добровольно откочевала от Чимэддоржа под руку царя. В обмен хан обещал Алексею Михайловичу свободно пропускать его послов в Пекин.. Самого Чимэддоржа представлял Карма-Билэгт, а его младших братьев, Богдо-гэгэна Занабазара и Шидишири Батура-хунтайджи — Манжит-лама и Гурюк.

         Тушэту-хан Чимэддорж                 Богдо-гэгэн I Занабазар                       Алексей Михайлович                         Патриарх Иоаким

Послы из далёкой Халхи оказались в Москве к празднику Крещения. Дьяки Посольского приказа так записали о впечатлениях монгольских послов, присутствовавших на празднике 6 января 1676 года:

Мунгальские посланцы, приехав прежде действа и увидев царского величества ратных людей, пехотные солдатские полки и стрелецкие приказы, в строю бывшие, и пушки, дивились и спрашивали: все ли те пехотного строю люди на Москве живут, или к такому преславному действу собирают из городов государства Московского? 

Юмор и серьёзность дедушки Жимба-Жамцо

Андрей Терентьев рассказывает о своем Учителе — Жимба-Жамцо Цыбенове:

В то лето, когда мы с дедушкой каталогизировали буддийские изображения в Иволгинском дацане, как-то женщины-бурятки — научные сотрудники из Улан-удэнских музеев затеяли с ним разговор про аршаны — целебные источники. У бурят очень сильна вера в эти аршаны. И вот одна из них спрашивает:
— А какие особенные свойства у того аршана, который здесь за дацаном?
(Этот аршан там весь окружен повязанными на кустах ленточками, и все приезжающие в дацан вечно везут оттуда в город бутылки и фляги с водой.)
Дедушка начал объяснять:
— В этом аршане замечательная по свойствам вода. Если взять эту воду в летний жаркий день, то она имеет свойство замечательно утолять жажду.
Эти женщины с такой серьезностью слушали, что только уже после сказанного поняли и стали смеяться.

Геше Лобсанг из Букса-Дуара

Более современным примером отношения тибетцев к лицемерию является случай геше Лобсанга, монгольского монаха, который достиг высшей из монашеских учёных степеней — лхарампа. Лобсанг был странным человеком. Хоть он и был чрезвычайно умён, но его внешнее поведение было ужасающим. Он курил и, по-видимому, имел склонность ко всевозможным азартным играм; он играл в маджонг, в то время как изо рта его торчала пара сигарет. Он любил скачки, игры в кости и карты. На язык он был груб, и, за исключением обсуждения религиозных вопросов, почти никогда не бывал серьёзен. Он дразнил девушек и постоянно рассказывал пошлые шутки, храня, однако, свой обет безбрачия. Всё для него было предметом шуток и насмешек. В 1960 году Его св. Далай-лама назначил этого геше Лобсанга на должность настоятеля, для работы в качестве духовного наставника крупнейшего в Индии лагеря беженцев, Букса. Конечно, в связи со своими новыми обязанностями, Лобсанг поменял своё поведение, но суть этого происшествия в том, что Далай-лама не обратил ни малейшего внимания на внешнее поведение Лобсанга, строя своё суждение о нём скорее из рассмотрения внутренних качеств этого человека. Это дихотомия между тем, что кажется и тем, что на самом деле важно, очень существенна для понимания тибетского общества, и особенно дабдо.

Мелвин Гольдштейн в статье об институте дабдо — тибетских монахов, существовавших на периферии классической монастырской системы, образ жизни и занятия которых существенно отличались от того стереотипного образа буддийского монаха.

Goldstein M. C. A Study of the lDab lDob. / Central Asiatic Studies, 1x(2), 1964. — P. 139.

Может ли кто-нибудь подсказать какие-либо другие биографические детали об этом геше Лобсанге, который, по-видимому, некогда был видной фигурой в Букса-Дуаре? Отчего-то нигде не могу найти никакой информации о нём. В статье Гольдштейн говорит, что он был монголом, однако он вполне может оказаться и калмыком, и бурятом.

Нойон-хутухта на допросе у Эрлик-хана

Нойон-хутухта III, чтобы облагодетельствовать верующих строительством храмов и монастырей, взял взаймы у одного богатого тангутского дельца очень большое количество денег. Обеспокоенный делец лично приехал к нему, чтобы вернуть деньги. Подготовив к прибытию дельца богатое угощение, Нойон-хутухта III сказал ему: «Верну вам ваши деньги на следующий раз, а прямо сейчас нет никакой возможности. На ваши деньги я заказал много товаров и материалов, и уже отправил их в Китай, нет их у меня, работа моя по строительству храмов и монастырей простаивает». Так он излагал ему различные причины, и смог убедить отправиться домой ни с чем. А делец этот, так и не дождавшись возвращения денег, потом скончался.

Каравай Ленина-багши

В 1930-е годы, в период активизации торговли между Монгольской народной республикой и СССР, в страну начали ввозить в том числе русский круглый хлеб и колбасу. Поступали они в первую очередь в столицу. В то время монастырь Гандан, находящийся в Улан-Баторе, ещё не был разгромлен, и местные ламы в шутку называли круглые булки, привозимые из России, «габджускими караваями учителя Ленина» (Ленин багшийн гавжийн дугуй), а колбасу «мышцами девушки Рины» (Рина хүүхний булчин). Дело в том, что раньше в монастырях существовал обычай: когда лама защищал учёную степень габджу, он раздавал присутствующим на защите в качестве благодарственного подношения круглые хлебцы.

На иллюстрации — картина «Да будут вечны ленинские взгляды» живописца Г. Одона (1970), изображающая, как знаменитый монгольский художник начала ХХ века Марзан Шарав создаёт свой известный портрет Ленина.

Бадарчин и теуранг

Два бадарчина шли из Лхасы в сторону Нийслэл-хуре. В то время обычно ходили по двое. Один из них был искусным ремесленником, второй был сильным гадальщиком — таковы были эти двое. Первый носил в заплечной котомке сандаловые деревяшки величиной с палец, и на каждом привале вырезал из такой деревяшки фигурку на манер человеческой; не вырезав, никогда не пускался дальше в путь. Второй в это время нехотя занимался готовкой еды и питья, в то время как искусник вырезал по-настоящему превосходные фигурки. Так и хотелось сказать: не оживут ли однажды эти сандаловые человечки, столь изящно вырезанные? — вот каким мастером он сделался.

Как-то раз недалеко от места их привала росло много черемши, а искусник, вырезав своего человечка, просидел, ничего не делая. Через двое суток пути они решили приготовить мучную похлёбку, и второй говорит первому: «Если бы ты тогда нарвал хорошей черемши, экая бы у нас вышла славная каша!» И вдруг изо рта вырезанного искусником мальчика-с-пальчик донеслось: «Принести?» Переполошившись, тот ответил: «Давай!», и тот до того, как начали варить еду, скорёхонько принёс. 

Монголия, Украина и компенсации за геноцид

Сегодня наконец-то поставлена точка в анекдотической истории о требованиях Украины к Монголии по выплате «компенсаций» за «геноцид украинского народа» в XIII веке, устроенный Бату-ханом. Якобы в мае 2015 года Верховная Рада направила письмо в Государственный Хурал, в котором содержалось такая претензия, на что спикер ВГХ заявил, что как только Украина предоставит поимённый список пострадавших от монгольского нашествия, такие компенсации будут выплачены.

Впервые эта «новость» появилась 11 мая 2015 года на сайте информационно-аналитической службы «Русская народная линия» за авторством некоего Руслана Устраханова. Строго говоря, «новостью» её назвать было нельзя уже тогда: из беглого знакомства с текстом становится очевидно, что он писался отнюдь не как «новость» и даже не как «аналитика», а как обыкновенный фельетон. Да, в тексте присутствуют настоящие имена украинских и монгольских политиков, но это — лишь художественный приём, которым нередко пользуются авторы-фельетонисты, пишущие на животрепещущие политические темы. Например, — к чему далеко ходить? — в фельетоне монгольского писателя А. Амарсайхана, посвящённом неизменно актуальной для монгольской столице проблеме задымления, президент Элбэгдорж (на момент написания фельетона бывший в отставке) устраивается в канадскую противопожарную службу как имеющий особую устойчивость к дыму из-за того, что долго жил в Улан-Баторе. Едва ли кто-либо из его читателей принял эту «новость» за чистую монету.

Будамшу-даа и поп

Главный специалист по христианизации
бурят в сер. XIX века — епископ Иркутский
Нил (Исакович)

Дорогие друзья! Последнее время я был занят подготовкой цикла лекций по истории буддизма в России по просьбе ярославского буддийского центра «Сангье Чойлинг». 

Впервые город Ярославль обзавёлся своим собственным, как теперь принято говорить, резидентным буддийским ламой ещё в середине XIX века. Правда, ламой бывшим. Его привёз с собой в Ярославль епископ Нил (Исакович) из Забайкалья, перед тем обратив его в православие. Это обращение стало главной миссионерской удачей бывшего иркутского епископа. Новокрещёный бурят, в прошлом — монах-гелонг, Николай Доржеев помог Нилу Ярославскому в написании книги «Буддизм, рассматриваемый в отношении к последователям его, обитающим в Сибири». Эта книга, вышедшая в Петербурге в 1858 году, стала обобщением опыта, полученного епископом Нилом на поприще христианизации бурят-ламаистов.

По этому случаю публикую бурятскую сказку «Будамшуу даа поп хоёр», посвящённую как раз этой теме. Записал её А. И. Шадаев от Ш. Гунсынова в Селенгинском районе БурАССР, перевод — Е. В. Баранниковой.  


Как-то шел Будамшу-Даа по селению и услышал, что власти издали указ. Будамшу-Даа спросил:
— Что за указ вышел?
— Когда умирал бурят, мы хоронили его с бурятскими ламами, вещи и богатство умерших оставалось у бурят. Теперь после принятия нами русского подданства мы должны хоронить умерших с русскими ламами (попами).
Посмотрел Будамшу-Даа этот указ и говорит:
— Давайте одного человека похороним так, как велит указ. А после я постараюсь отменить такие похороны.
— Умный Будамшу-Даа правду говорит. Сумеет он отменить. Надо только немного подождать. Раз уж такова жизнь, что люди умирают и рождаются, то все равно кто-нибудь помрет. Того человека и похороним так, как велит указ, а потом, мы надеемся, его отменят, — говорит народ.
В это время в одном селении умер богатый человек. Будамшу велел выкопать яму в восемьдесят сажен и пошел к попу приглашать его. Когда сказали, что умер богатый человек, поп-богач согласился придти.
Раз умер богатый, думает, поп, много добра мне достанется.
Сородичи Будамшу вместе с другими людьми взяли труп умершего и пошли к той яме.
Когда поп с медным крестом в руках читал молитву над могилой, Будамшу-Даа подкрался к нему сзади и после того, как опустили труп в яму, столкнул туда же попа.

Как родилась «Лунная кукушка»

Из музея Данзанравжи в Сайншанде

Гобийский Догшин-нойон-хутухта Данзанравжа вместе с певицами и хуурчи, сопровождаемый свитой, приехал в Алашань и на несколько дней остановился там, устроив музыкальное празднество. Между тем местные жители, увидав это, так доложили алашаньскому нойону: «Из северной Монголии прибыл пьяница, которого кличут великим чародеем, в сопровождении множества женщин и девушек, устроился у нас и производит шум и гам, отчего нам, простым людям, выходит неудобство и смущение». Тогда алашаньский господин призвал к себе лхарамбу Агваандандара по прозвищу Алша-ван и сказал ему: «Нет житья от этого гобийского пьянчуги! Яви перед ним волшебную силу, потягайся в знании учения, и заставь его убраться прочь!» А этот Алша-ван, Агваандандар-лхарамба, хоть и был в преклонных летах, однако был человек очень образованный, сведущий в науке, много где побывал и многому был научен. Приехав к Данзанравже, Дандар-лхарамба поздоровался с ним, Данзанравжа же в ответ на приветствие протянул ему драгоценную рюмку с водкой. Дандар-лхарамба со словами, мол, водку не пью, от десяти чёрных грехов воздерживаюсь, обмакнув в водку безымянный палец, совершил подношение-нанчод, и вернул её хозяину. Данзанравжа, поняв, что Дандар-лхарамбу прислал алашаньский нойон, прошептал что-то над водкой и сказал: «Выпейте, представив, что это вода, а вы — корова». Тогда водка в рюмке начала кипеть от краёв, водочный запах испарился, и она обратилась в воду. Так и познакомились эти двое, и долго потом беседовали, а под конец Дандар-лхарамба сказал ему: «Подари мне свою чудесную рюмочку! Мне такой нигде больше не сыскать, ну а ты не обеднеешь». Чуть только он засунул её себе за пазуху, Данзанравжа, засмеявшись, сказал: «Ну коли так, дайте мне тогда „Жамъянмядаг-догжид“ — „Жизнеописание Купавницы“». Оно-то и стало первоисточником для написанной впоследствии Данзанравжой музыкальной пьесы «Житие лунной кукушки». После этого, чуть было приподнялся Данзанравжа для получения благословения от Дандар-лхарамбы, как тот тоже немедля последовал его примеру, и так-то с глубоким почтением они благословили друг друга. Вернувшись к господину Алашаня, Дандар-лхарамба сказал: «Навестил я гобийского Нойон-хутухту. В низком ключе посмотреть — так он не уступает могучему Маре, а если в высоком — так он не иначе как утвердившийся на десяти землях бодхисаттвы. Я помолился ему». Подумал тогда нойон: «Если уж наставник — и тот ему помолился, то мне и подавно следует съездить к нему на поклон», приехал и поклонился Данзанравже.

Эту историю рассказал житель Южногобийского аймака Л. Мажаа в 2008 году. А вот как эта встреча хутухты и лхарамбы прошла в изложении монголоведа Х. Сардара, в его статье «Данзанравжа: Свирепый пьяница-владыка Гоби» (cc.283–284):

Как Хайдав-хамбо одолел духа-мамо

Очередная история о хамбо Агваанхайдаве

Изображение духа-мамо

Как-то раз пришёл к хамбе Хайдаву один человек с просьбой исцелить его сына от болезни. В то время хамба был очень занят, и сказал своему самому лучшему ученику:

— Иди к этому человеку и вылечи его ребёнка. Если случится тебе веру потерять, то подумай обо мне крепко, затем хорошо исполни чтение, поднеси сор, надёжно подави мамо, и возвращайся. 

Ученик отправился к пригласившему, отчитал указанную учителем книгу, приготовил мучной балин, и глянул вверх, в дымник юрты — привиделась ему там сидящая на нём мамо в обличье толстухи, выпроставшей из дэли одну грудь, в окружении пяти своих детёнышей. Тогда он вылепил шесть мучных балинов, похожих на них, и, поднеся сор согласно наставлениям учителя, начал бросать их в очаг один за одним. Пятеро детёнышей друг за другом сгинули, и наконец осталась только одна их мать. Тогда ученик подумал:

— Оказывается, подавлять чертей да упырей не так и сложно. Что с учителем, что без — это мне по силам.

Детские воспоминания полковника Дандара

Дандар-Батор и Чойбалсан

Кто в Монголии не слышал о полковнике Дандаре? В 25 лет этот «монгольский Ворошилов» командовал полком, отважно бившим японцев на Халхин-Голе, лично возглавлял лихие кавалерийские атаки на позиции врага, за что заслужил в солдатской среде прозвище «богатырь на пегом скакуне», а после гибели в бою своего комдива принял командование целой дивизией. После победоносного окончания боёв народный хурал присвоил ему титул и звезду героя Монгольской народной республики, и сам Чойбалсан одобрил присовокупление к этому титулу особой, персональной приставки — «великолепный», — как это было заведено в старые, «феодальные» времена. Но был в биографии полковника Дандара и ещё один эпизод, сближающий его с суровым маршалом.

Дело в том, что в детстве Дандар, как и Чойбалсан, в детстве был отдан в ламы, и несколько лет проучился в монастыре-хурэ Дайчин-вана. Только учёба у будущего героя не шла — сколько не зазубривал тексты, выученное не закреплялось в памяти. Так что скоро стало ясно, что ламы из Дандара не выйдет, и он покинул монастырь. 

Но совсем даром учёба не прошла. По какой-то причине ему накрепко запомнилась лишь одна-единственная коротенькая молитва, обращённая к Охин-Тэнгри (Палден Лхамо), кратко называемая по-тибетски «Додкам дагмо» — «Владычица мира желаний» (полностью — ʼDod-khams-bdag-mo Ma-gcig Dpal-lhaʼi gser skyems bźugs). На склоне лет Дандар-гуай рассказывал: «Силою одной лишь этой своей начитки я порубил и одолел множество врагов, и достиг геройского звания. Ведь её я читал на протяжении всей своей жизни». Надо сказать, что Лодонгийн Дандар успешно показал себя не только в халхингольской битве. Потом он сражался с Квантунской армией в ходе Маньчжурской операции, с китайцами-гаминами и казахами у Байтак-Богдо — и всюду его миновали и вражеская пуля, и вражеская сабля.

Охин-Тэнгри была чтима как особая покровительница воинов и воинского ремесла не только в Монголии. Например, её изображение было на знамени 3-го Донского казачьего полка, состоявшего из калмыков.

«Хранительница» могилы последнего Богдо-хана

Жена Богдо-хана Дондогдулам
и их приёмный сын Ч. Мурдорж

Посмертие последнего Богдо-хана, столь охочего при жизни до слабого пола, — сохранились сведения как минимум о четырёх его пассиях, — удивительным образом тоже оказалось связанным с женским именем. При этом, если при жизни Богдо вокруг имён его подруг и супруг ходило немало кривотолков, отмеченных как монгольской среде, так и в мемуарах европейцев, то после его смерти одно женское имя удивительным образом сыграло для него спасительную роль.

После кончины Богдо в 1924 году его тело, по обычаю, мумифицировали и некоторое время хранили в Гандане. Но когда в монастыре расквартировали советский гарнизон, улан-баторские ламы, опасаясь за сохранность мощей хутухты, по рассказам, увезли их к южному склону горы Наран и закопали там, поставив сверху табличку с русским именем «Галя». Таким образом они надеялись оградить захоронение от попыток разграбления или осквернения как со стороны местных, так и от русских. Мол, что взять из могилы какой-то там русской женщины? В связи с этим нельзя не вспомнить историю с погребением первого императора Монголии, Чингис-хана, к вопросу сохранности которого в своё время подошли столь основательно, что оно не найдено и по сей день, — буквально на днях было опровергнуто очередное громкое сообщение о её находке. Сложно сказать, оказалось ли монгольское хитроумие в сокрытии могил успешным и в тот раз, однако же, когда в девяностые духовенство дважды организовывало у Нарана поисковую экспедицию с привлечением сторонних лиц, — им не удалось ничего найти. Как говорил проживавший при Гандане карма-кагьюпинский геше-лама Диваасамбуу, «мы прибыли на то место, где Богдо был похоронен под русским именем. Но ни следа не обнаружили». Об этой истории сообщает в своём капитальном труде «Последний монгольский император Богдо VIII Джецюн-Дампа: жизнь и легенды» монгольский историк О. Батсайхан.

Батсайхан О. Монголын сүүлчийн эзэн хаан VIII богд Жавзандамба. Амьдрал ба домог. — Улаанбаатар: Адмон, 2011. — 530 тал.

Дамба-Свистун — конокрад на службе у народной власти

Дамба-Свистун, или Лхаагийн Дамба, родился в 1890-х годах в местности Шар-Бурд на территории нынешнего сомона Онгон Сухэ-Баторского аймака. Только войдя во взрослые года, он начал угонять лошадей и скотину у зажиточных князей и феодалов как в южных, так и в северных хошунах и раздавать их старикам и беднякам, чем снискал уважение в родном хошуне. Даже в самую тёмную ночь он метко накидывал укрюк на лошадиные головы, отлично знал местность и умел превосходно свистеть, — по сей день вспоминают о нём старики. Наш сайнэр был отцом троих детей; два его сына, Ойгонбаяр и Оюун, до недавнего времени работали в Сухэ-Баторском аймаке шофёрами. У Дамбы была родная старшая сестра, Цэрэнлхам. После Цэрэнлхам так вспоминала о своём младшем брате: «Если брат по нескольку дней отсутствовал, я очень беспокоилась, ждала его день и ночь. А узнавала я о том, что он вот-вот прибудет, по его особому свисту. Вечером голоса особенно хорошо слышны. Обычно братнин свист до меня доносился, когда я доила кобыл. Чуть услышав его, я шла заваривать чай, и сидела, пока он закипал — в это время брат и заходил в юрту. Свист его был слышен за пол-уртона — вот каким был мой брат искусным свистуном». Обычно Дамба-Свистун ходил в хошуны сунитов, баргутов и узумчинов во Внутренней Монголии, и приводил оттуда скот. С некоторыми из внутреннемонгольских сайнэров он водил близкую дружбу, а с некоторыми, бывало, и дрался, и ташуром охаживал.

Махакала — покровитель конокрадов

Гомбо Шалши

Одно время главной святыней сайнэров Северной Халхи был бурхан Гомбо Шалши [тиб. mgon po zhal bzhi — Четырехликий (чатурмукха) Макахала — С. К.]. Например, силу покровительства Гомбо Шалши не раз являл миру сайнэр Дорлиг из старого Далай-Чойнхор-ванского хошуна. В детстве он поступил в ламы и учился в монастыре, однако когда он достиг зрелости, учитель заявил ему: «В будущем проку для веры от тебя будет немного. Так что возвращайся в мир», и пристроил своего ученика в одну зажиточную семью. Однако Дорлиг, не горя желанием быть батраком при богатом семействе, завёл дружбу с сайнэрами и сам стал хорошим конокрадом. В это время его учитель, с целью дать ему личное божество-покровителя, преподал ему сущностную мантру Шалши-бурхана вместе с лунгом и вангом [т. е. устным введением и посвящением — С. К.], и он начал постоянно читать её, со временем начитав нужное число мантр. В то время халхаские сайнэры часто воровали скот из приграничных земель Танну-Урянхая. Как-то раз Дорлиг увёл оттуда «Пятишаманский» табун, который принадлежал пяти богатым тувинским братьям-шаманам. Проскакав всю ночь, он привёл табун в падь одной густо покрытой лесом горы и спрятал его там, выспался и отдохнул там, а затем хотел было вернуться в Туву вместе с двумя бывшими с ним товарищами, однако те сперва не захотели. Тогда Дорлиг сказал им: «Мы угнали табун у самых больших тувинских шаманов. То, что они будут насылать на нас проклятие, — это точно. Если мы притащим на себе эту порчу в свой родной хошун, она распространится там. Насылать её они будут этим вечером. В этот момент мы должны быть рядом. Так что поехали обратно в шаманский оток, нарядившись странниками издалека», — и так убедил их.

Милостью Цзонхавы

Кто бывал в Гандане, возможно, помнит стоящий в одном из монастырских хашанов павильон, где, укрытые от дождя, стоят каменные и бетонные плиты с изображениями божеств и мантр. Внутри него — застеклённая комната, в которой находится статуя Цзонхавы с двумя ступами по бокам. При социализме этого павильона не было, и перед этой статуей была просторная площадка с дощатыми щитами для простираний верующих. Статуя эта — не новодел, и является одним из тех немногих образцов монументальной буддийской скульптуры, которым удалось пережить годину «Великих репрессий» конца 1930-х. Вот что рассказывает об этой статуе геше-лама из Гандантэгченлина, Ж. Ерулт, в своём сборнике «Устная история монгольского буддизма». 

Была в монастыре Дамбадаржа старого Их-Хурэ крупная статуя владыки Цзонхавы. В 1937 году ей отбили голову и выбросили в овраг, что был перед монастырём. В 1940-х годах в этом овраге работали отбывавшие в Монголии заключение русские офицеры из 105-ой армии; они поставили статую стоймя и водрузили ей голову на место. И вскоре пришло помилование, избавившие этих офицеров от наказания и разрешившее им вернуться домой. На радостях от помилования они устроили возле статуи пирушку с водкой и колбасой, привесив ей на шею колбасную связку и всунув в руку папиросу-самокрутку, а сами сидели и ели рядом. Тем временем мимо проезжал один монгол, они подозвали его к себе, угостили колбасой и водкой и сказали ему: «Этот ваш бог — очень хороший бог. Мы его милостью теперь отправляемся на родину». Статую эту в 1950-х перевезли в стены Гандантэгченлина, где она и стоит по сей день.

Калмыцкие экзамены Далай-ламы

Одним из тех немногих российских лам, что сумели не только пережить тяжёлый период сталинских репрессий, но и увидеть начало возрождения буддизма в России в начале 1990-х, был легендарный калмыцкий монах Санджи Уланович Уланов (Уланкиев), известный в народе как Санджи-гелюнг. Годы его жизни, — он явился свидетелем почти всего ХХ века, — а также нелёгкая судьба и всенародное почитание на склоне лет, роднят его с другим «патриархом» буддийской сангхи нашей страны, бурятским наставником Дарма-Доди Аюшеевичем Жалсараевым.

Санджи Уланович родился в 1903 году, в год основания в калмыцком посёлке Ики-Чонос Чёёря-хурула, и через десять лет, когда при нём открылось училище цанида, поступил туда на философский факультет. Ещё через десять лет, окончив учёбу и получив обеты полного монаха — гелюнга — он был направлен в Сальские степи.

В годы массовых репрессий Санджи-гелюнга арестовали в Ростове-на-Дону и отправили на Колыму, где он провёл почти 25 лет, поскольку даже после освобождения он был вынужден остаться там вольнопоселенцем. Лишь когда калмыцкий народ, полностью депортированный в Сибирь в годы войны, был в 1956 году реабилитирован, Санджи-гелюнг смог вернуться в Калмыкию в 1957 году. Но и на родине он был вынужден жить в разных местах, так как до 1989 года находился под негласным надзором.

Он был уже глубоким стариком, когда в 1991 году состоялся исторический визит Далай-ламы в Калмыкию. Рассказывают, что при их первой встрече Далай-лама склонился перед ним и головой дотронулся его рук, преподнеся ему белый хадак. Это был традиционный знак почёта, оказываемый младшим монахом старшему; к тому же, Санджи-гелюнг на тот момент являлся чуть не единственным осколком старого калмыцкого монашества. Однако Санджи Уланович сперва отнёсся к нему подозрительно: мол, все говорят, что это Далай-лама, а настоящий ли? Ведь сколько времени его было не видно, не слышно. И решил устроить ему проверку, начав читать вслух тибетский ритуальный текст. Далай-лама поначалу замешкался, но вскоре начал различать знакомые слова, и, наконец узнав читаемое, присоединился к старому гелюнгу. Чтение они закончили вместе, в один голос. Тут Санджи-гелюнг оттаял, выказал почтение Далай-ламе и во всеуслышание объявил, что Далай-лама — подлинный.


В ходе их встречи Далай-лама спрашивал у Санджи-гелюнга о том, что происходило с калмыцкими хурулами в первые десятилетия советской власти, о его пребывании в лагерях, а также о нынешней жизни.

Сфотографировавшись вместе, они засвидетельствовали, что буддийская традиция в Калмыкии всё же сумела пережить наиболее тяжёлый период своей истории и осталась непрерывной. Когда же в 1993 году в Индию была направлена первая группа калмыцких ребят для обучения в монастыре Дрепунг Гоманг, он сказал: «Наконец я могу со спокойной душой покинуть этот мир, не беспокоясь о будущем своего народа», и через три года после этого скончался. Но в Калмыкии до сих пор сохраняются прямые линии преемственности буддийских учений, звеном которых явился Санджи-гелюнг. Например, главный его ученик, Баатр Элистаев (Гонпо Дордже) — ныне действующий настоятель Оргакинского хурула. Носителем одной из практик, переданных ему Санджи Улановичем, является и автор этого блога.

Бухсэлэм из Алашаня

Борцы на надоме 1920 года

В стародавние времена в Алашаньском хошуне жил-был один борец по имени Бухсэлэм. Как-то однажды в Халхе устраивали великий праздник-надом. По дороге на тот праздник Бухсэлэм встретил девушку, которая поила верблюда из каменного корытца.
— Где тут у вас в Халхе устраивают надом? — спросил Бухсэлэм у девушки.
Девушка, глянув на него, схватила за ноги одного толстого верблюда.
— Вон там, — говорит, и верблюжьими ногами указала ему направление.
«А у этой девушки-то есть и норов, и силёнка, да немалые» — подумал Бухсэлэм. Тогда он взял в руки каменное корыто, швырнул его в ту сторону, куда указала девушка, со словами «Там, говоришь?», и поехал в ту сторону. Ехал, ехал и добрался до одной юрты, где жили старик со старухой. Спрашивают его старики:
— Откуда, куда путь держишь?