Агван-Хайдав. Избранные сочинения

Держу в руках плод своей многолетней работы. Это — сборник сочинений выдающегося монгольского буддийского наставника, писателя и философа XIX века Агван-Хайдава. Он состоит из 14 произведений различных жанров и разного объёма, переведённых с тибетского на русский язык.

В своё время целый ряд сочинений хамбо-ламы Агван-Хайдава, затрагивающих текущее положение и проблемы буддизма в Монголии, вызвал среди местного монашества острую полемику, а также стал известен за рубежом — в Бурятии и Тибете. В некоторых из его работ удивительно ясно отражены предпосылки катастрофы, которую тибетский буддизм пережил в ХХ веке. Несмотря на это, за пределами Тибета и Монголии его работы оставались практически неизвестными вплоть до сего дня.

Эта книга — не только единственный сборник переводов работ Хайдава на какой-либо из западных языков. Похоже, что до этого момента ни в России, ни на Западе не издавалось ни одного сборника сочинений какого-либо монгольского ламы.

Агван-Балдан. Хвала речи Будды, что утверждал пустоту как суть взаимозависимого возникновения

Благодетель, что б ни говорил ты
Ради блага всех живых существ, —
Ясный довод, чтоб признать пустотность
Самой сутью твоего ученья.

Как же полагающие, будто
Спорно, не подтверждено ученье
О зависимом возникновеньи,
Могут вникнуть в то, чему учил ты?

Если смысл зависимости видишь
Ты как пустоту, тогда понятно,
Что ни деятель и ни деянье
Этой паре не противоречат.

Данзанравжа. Песня об отказе от курения

Танка из собрания музея Данзанравжи в Сайншанде

Владыка и отец мой Махакала,
Все чаянья вершащая Ремати!
В почётные свидетели зову вас,
Вы песне сей внимательно внемлите!

От табака — придумки духа злого,
Что оскверняет всё, чего коснётся,
Отравы чёрной и беды зловредной
освободить прошу себя и прочих.

Вонючий кто табак в сей жизни курит,
Возникнувший из крови демоницы,
Вдыхая дым зловонный и порочный,
В бардо с пути счастливого собьётся.

Коль даже бодхисаттвы всего мира
Молиться б за тебя усердно стали,
Но не осуществятся их молитвы,
Покуда свой табак курить не бросишь.

Тем паче я, слывущий йогачарьей,
Коль не сумею с табаком расстаться,
То пусть отныне и вовек не встречусь
С чистосердечными учениками!

Пусть даже всем словам своим любезным
Не до конца сумею быть я верен, 
Но побороть смогу табак коварный, —
То да пребуду с ними неразлучно!

Пусть тот, кто с дивной помощью Ремати
Сумел куренье табака отринуть,
На протяженьи сотен тысяч жизней
Кристально чистой жизнью насладится!

Религиозная лирика в поэзии Д. Равжи

Статья Н. П. Биткеевой о поэзии Данзанравжи, опубликованная в буддийском журнале «Мандала», который в 1990-х годах издавался при Калмыцком государственном университете (Биткеева Н. П. Религиозная лирика в поэзии Д. Равжи // Мандала. 1995/1996, № 6/7. С. 39-40.)

Характерным для последних лет является живой интерес читателей к запретной ранее религиозной художественной литературе, что связано с социальными и политическими проблемами общества, местом и ролью в них каждого человека.

В этой связи несомненный интерес представляет монгольская литература XIX века, в частности, творчество Д. Равджи, которое обладает подлинно яркой индивидуальностью, религиозно-культурной и социальной направленностью тематики.

Нацагдорж. Весть о восстании

Каким жестоким оказалось сердце
у ярых проповедников буддизма —
у тех,
кто поседел от лжи вседневной,
выращивая в душах
мрак и жадность!
Кто, помолившись золотому будде,
Исполнен злости,
Кланяясь и каясь,
оружье взял зловредными руками,
зажёг антинародное восстанье?
Тихони-ламы!
Вы звались святыми,
сидели по углам уединённым,
по, подло проливая кровь аратов,
вы для народа стали палачами!
Читавшие Священное писанье,
защитники нирваны, богословы,
такое совершили преступленье,
какого и история не помнит!
Среди высоких гор,
степей безлюдных
вы много лет сидели, притаившись
в своих монастырях.
                                 И вот сегодня
удар коварный нанесли народу.
Жилища подожгли,
стада угнали,
горячей кровью землю обагрили...
Мы даже в дни вторжений иноземных
подобных не видали злодеяний!
Вас,
сделавших религию оружьем,
вас,
светских и духовных феодалов,
поднявших руку
на народ монгольский —
вовек мы проклинать не перестанем!


Стихотворение Д. Нацагдоржа, посвящённое Хубсугульскому восстанию 1932 года. Перевод С. Ботвинника. По изданию: От весны к весне. 1921—1971. Поэтическая летопись полувека. — М.: Художественная литература, 1970. — СС. 51—52

Горбоносый француз

Мерген Мошулдаев. Горбоносый француз (2010)

Самая известная калмыцкая песня, посвящённая событиям Отечественной войны 1812 года — это песня «Горбоносый француз» (Сөм хамрта парнцс), также известная как «Маштк бор». Сегодня она по праву считается народной, — тем более, что с начала XIX века текст её силами калмыцких исполнителей неоднократно переиначивался и дополнялся новыми куплетами, — однако автор первоначального варианта всё же известен. Это был Джиргал Ончхан (1777—1822/1825), сын разорившегося зайсанга Эркетинского улуса, который служил сотником в одном из калмыцких полков, принимавших участие в войне с Наполеоном. Он был известен не только как поэт-песенник, самостоятельно сочинявший музыку к своим произведениям, но и как автор целого ряда сатирических стихов, обращённых против калмыцкой знати.

Послушать «Горбоносого француза» можно, например, в исполнении современной калмыцкой певицы Джиргал Ильцарановой (отмечу, что этот вариант текста песни не вполне совпадает с тем, который я привожу тут). Также можно найти запись песни в более традиционной аранжировке — в исполнении заслуженной артистки Калмыкии и России Валентины Ильцарановой.

Данзанравжа. Пустозвонная песня

К всеславному ламе с мольбой не взывая,
Что проку искать совершенного рая?

Добро не творя и злодейств не отринув,
Что толку в желании буддою стать?
И ложных воззрений дурман не покинув,
Во что будешь верить, кого почитать?

Коль вера нетвёрда твоя иль поддельна,
То пользы в молитвах твоих — ни на грош.
Забот не оставив о собственном теле,
Страданий чужих ни за что не поймёшь.

Коль ты со своими пороками в дружбе,
Зачем ты постригся в монашеский сан?
И если твоё состраданье натужно,
Что толку в елейных твоих словесах?

Концепция и образы пустоты в поэзии Равджи

Фрагмент памятника Данзанравдже в Сайншанде (фото Д. Берковица)

В эти дни в Элисте проходят мероприятия, посвящённые десятилетнему юбилею центрального хурула республики «Золотая обитель Будды Шакьямуни». В её рамках проводится научная конференция, и этот мой небольшой доклад, приведённый ниже, вчера на ней прозвучал. По стечению обстоятельств лично мне поприсутствовать на ней не довелось, поэтому зачитала его моя жена, тоже выступившая на конференции с докладом, посвящённым системам религиозного образования мирян, принятым в современных буддийских организациях России. А я на этот раз написал на одну из своих любимых тем.


Творчество Догшин-нойон-хутухты Равджи приходится на XIX в. — период расцвета монгольской назидательной литературы, и тезис об иллюзорности, пустотности бытия был в этой литературе исключительно популярен [Цендина 2013:77—78]. Хотя у Равджи имеется целый ряд произведений, полностью посвящённых теме пустоты («Сарангэрэлт Нарангэрэлт хоёрын яриа», «Элдэв зүйл үзэгдэл», «Зүйл зүйлийн үзэгдэл», «Тунгалаг хөх огторгүй» и др.), эта концепция систематически затрагивается в целом ряде его стихотворений.

Концепция пустоты (санскр. śūnyatā, монг. хоосон чанар), в той или иной мере проработанная во всех крупнейших философских школах буддизма, получила универсальную роль в философии мадхъямаки. Если сарвастивада, утверждая реальность дхарм, отказывала в ней составным вещам, в том числе эго [Чаттерджи 2004:12], а йогачара не признавала собственного существования ни за чем, кроме сознания, то мадхъямика-прасангика утверждала, что в абсолютном (истинном) смысле всё пусто от самобытия. Именно это воззрение с подачи Цонкапы было признано высшим, и, согласно системе ламрима, осваивалось в самом конце этапа «высшей личности» (бодхисаттвы) непосредственно перед началом занятий тантрическими практиками. Соответственно, учение о пустоте было наиболее высокоранговым из всех учений Сутры, то есть таких, для слушания которых не требовалось каких-либо особых посвящений, и внимать которым имел право каждый желающий. Именно с этим обстоятельством связана особая забота буддийской системы о том, чтобы концепция пустоты не подвергалась ложным трактовкам: так, например, одно из «коренных нарушений» обетов бодхисаттвы — преподавать пустоту так, что её поймут неверно.

Учение о пустоте, как и мадхъямака-прасангика в целом, не были в школе гелуг, в рамках которой получал образование Равджа [Sardar 2007:268], отвлечёнными философскими воззрениями. Их предписывалось применять в качестве средства, кардинальным образом меняющего восприятие субъекта, в первую очередь — ликвидирующего веру в самосуществование явлений. Именно неведение, порождающее такую ложную веру, считается основной причиной самсары, поэтому задачу его устранения Равджа ставит гораздо выше внешней религиозности: «Основной изъян — неверные взгляды — не подавив, / Что толку в вере и благоговении?» [Данзанравжаа 2006:121] Подчёркивая важность учителя, который руководит процессом освоения верного воззрения, именно верное воззрение, то есть постижение пустотности явлений, он называет средством «переправки на другой берег самсары» [Данзанравжаа 2006:14] и обретения «неизведанного совершенного пробуждения» [Данзанравжаа 2006:76]. После подавления приверженности к «эго» Равджа считает должным способствовать в том же самом и другим живым существам [Данзанравжаа 2006:132].

Боован Бадма. Услаждение слуха (1916)

Знаменитая поэма калмыцкого гелюнга Бадмы Боваева, написанная в 1916 году, в прекрасном русском переводе.

Начальное благопожелание 

Пред собою ладони соединив,
Пречистой Пищи [Шуддходаны — С. К.] сыну помолимся.
Погружен он в благостную нирвану,
Покровительствует всему сущему. 

Ради того, чтобы всюду люди
Радостно, одинаково жили,
Буду я песни петь призывные,
Будоражить людские умы. 

Послушайте! 

Песня мирянам 

Почитаньем трех драгоценностей
Добродетель в мире умножится;
Почитаньем отца и матери
Благонравье всюду упрочится;
Воздержанием от насилия
Жизнь живых на земле продолжится;
Воздаянием всем обиженным
Возродим везде благоденствие.
Коль неправую цель преследовать,
Добродетели все утратятся;
Коли ложь возлюбить, как истину,
Трудно речь вести о доверии;
Коли вздор нести, суесловие,
Поубавится уважение;
Коли бранных слов не удерживать,
Сохраним ли свое достоинство!

Нацагдорж. В пути на учёбу в далёком краю

Закат над Сухэ-Батором. За горизонтом — Россия

Это стихотворение Нацагдорж написал в 1927 году, будучи на учёбе в Германии. В то время он уже два года провёл вдали от родины. «В пути на учёбу в далёком краю» (Алс газар сурахаар явагч) — одно из самых известных и, наверное, самых проникновенных его произведений. Говорят, монголы легки на подъём и привычны ко всякого рода смене мест, однако эта лёгкость зачастую соседствует с очень острой тоской по родным местам, нежными и тёплыми чувствами к своей стране, что можно очень часто услышать в разговорах и интервью с монголами, долгое время находящимися за рубежом. 

Конечно же, это стихотворение стало гимном монгольского студенчества, обучающегося за границей — вроде нашей известной песенки «Во французской стороне...», вольного перевода Льва Гинзбурга из поэзии вагантов.

Данзанравжа. Что за чудо — пустота!

Близ Хамарын-хийда

О, как ни посмотри, что за чудо — пустота!

Разноцветные картины,
Что мой ум являет мне,
Чередой проходят мимо
И бесплотны, как во сне, —
О, как ни посмотри, что за чудо — пустота!

Если ты пустотность внятно
И уверенно постиг,
Даже буддам благодатным
В это нечего внести, —
О, как ни посмотри, что за чудо — пустота!

Коль её освоил ясно — 
Всей сансары духам злым
Строить козни — труд напрасный:
Ум для них неуязвим, —
О, как ни посмотри, что за чудо — пустота!

Далан-Худалч и маньчжурский амбань

В дореволюционном монгольском фольклоре излюблен образ простака-остроумца, выходящего сухим из воды в словесных стычках с князьями, вельможами и высокими ламами. Иногда этот дерзкий острослов — безымянный странник-бадарчин, иногда же в таких историях-анекдотах участвуют известные монгольские фольклорные персонажи — Бадай, Бэлэн-Сэнгэ или Далан-Худалч, коллеги среднеазиатского Ходжи Насреддина и казахского Алдар-Косе. 

В приведённой ниже истории главный герой — это Далан-Худалч, то есть Далан-лжец, Далан-выдумщик. Во всём собрании монгольских сказок шуточные «сказки Далана-лжеца» образуют собой целый жанр — обычно это истории, юмористический эффект которых основывается целиком на их сугубой, подчёркнутой выдуманности и абсурдности. Но наша сказка, я бы сказал, не вполне удовлетворяет этому признаку, впрочем, это вопрос открытый. Далан-лжец уснащает своё повествование вполне достоверными деталями, так что поди догадайся, вся ли его история — это выдумка, или «лапши на уши» он навешал в ключевом её эпизоде лишь одному своему наивному слушателю — маньчжурскому амбаню, от гнева которого благодаря этому он так изящно избавился? Об этом предполагается гадать нам с вами.

Сюжетная канва этой сказки в монгольском фольклоре не уникальна — и один из шуточных рассказов о том, как амбань-наместник Урги оказывается в дураках из-за своих напыщенности и самомнения, мы тут уже приводили. 

Данзанравжа. «Наставление Даши-зайсангу»

Очередной перевод из стихов Догшин-Нойон-хутухты. В сборнике, откуда взят оригинал, оно озаглавлено просто «Даши-зайсангу». Как следует из соседних стихотворений, этот зайсанг с молодости был учеником Данзанравджи. 

Бывает, что учитель милосердный
Бранится на тебя, рассержен будто.
Болонке в сердце уподобясь верной,
Без устали ему молиться — благо.

Или друзья, что верными казались,
Издёвки и насмешки извергают.
Изъяв из сердца язвы, осознать их
Изменчивой иллюзиею — благо.

Обилье, что подвержено растрате,
Отары, табуны и блеск сокровищ
Обманному видению подобны.
Оставить жажду обладанья — благо.

Всё, что родилось, смерти не избегнет.
Век удовольствий плотских скоротечен.
Во имя блага всех живых существ
В высокой вере подвизаться — благо.

С душою, шёлку мягкому подобной,
«Своё» не отличая от «чужого»,
Ста тысяч будд деянья воплощая,
Страх и отчаянье отринуть — благо.

Порвав паучьи прочные тенёта
Порочных подозрений и сомнений,
Пускай в стране пречистой Сукхавати
Пред ламою-спасителем предстанем!

Преходят вся, или Бүх юм ѳнгѳрнѳ

Первым наставлением, которое преподал Будда Шакьямуни после достижения Пробуждения, было учение о Четырёх благородных истинах. Первая из этих истин — это истина о страдании, которое пронизывает всё бытие. И даже если жизнь полна всяческих удовольствий, да так, что для боли и несчастий не остаётся ни времени, ни места, присутствует смутное осознание того, что это — не навсегда, и однажды обязательно закончится. Поскольку ни у существ, ни у вещей или явлений нет какой-либо внутренней, вечной сущности, и они существуют в силу условий, то когда совпадение этих условий исчерпает себя, они придут к уничтожению. Нет нерушимого, вечного, непреходящего. В мире нет ничего, что могло бы послужить надёжным убежищем от болезней, старости и смерти. Поэтому буддисту не следует цепляться за вещи, состоящие из причин и условий. Последователю школы гелуг каждый день напоминает об этом четверостишие из «Тройной ежедневной молитвы» — цитата из знаменитой «Алмазной сутры»:

На слагаемую вещь
Как на звёзды, огоньки,
Миражи, росу, пузырь,
Сон иль молнию смотри.

Данзанравжа. Совершенные качества

Великолепие совершенных качеств —
Словно краски в чистом зеркале.
Взгляд в твоё прекрасное лицо
Всё тело, всю душу мою
Поистине пленяет.

Будто напев птицы-кукушки,
Что несёт отдохновение уставшему сердцу,
Твой милый и нежный голос,
Природно прекрасный,
Ласкает слух мне, когда сидишь рядом,

Образ твой — игривая река,
Веющая свежестью — 
Будто неописуемый словами
Запах красного сандала,
Что всё глубже проникает в сердце.

Точно вкус мёда, что бурлит
Внутри сердцевины лотоса,
Твоё блаженное естество,
Ненасытно изумительное,
Всё множит и множит радость.

В подобном достоянию богов,
Что свершает все чаяния
Сей человеческой жизни
Бездонном океане счастья плавая,
Вместе да будем счастливы!

М. Билэгсайхан. Стихотворение в защиту мужчин

Несколько лет назад в Монголии стало необыкновенно популярным стихотворение поэта Мунхэгийна Билэгсайхана, члена Союза писателей. Оно печаталось в прессе, вошло в сборники и многократно транслировалось в блогосфере. К слову сказать, в момент его появления я только начинал учить монгольский язык, и оно, по наводке моей знакомой, послужило мне одним из первых упражнений в художественном переводе.

Однако сам Билэгсайхан в одном интервью признался, что не считает это своё стихотворение особенно выдающимся. Оно довольно приземлённое, бытовое, и каких-то откровений или высоких мыслей в нём нет — это лишь эссенция ежедневных наблюдений, и не более того. Вошла в стихотворение и частица его персонального опыта общения с женщинами. Как он рассказывает, было время, когда он работал на Монгольском национальном радио, в передаче «Нэрийн хуудас». С женой у него было заведено так, что зарплата его полностью целиком в семейный бюджет, а вот премии, которые он получал на работе, оставались целиком в его личном распоряжении. И вот однажды он, потратив часть очередной премии на пирушку в честь дня рождения приятеля, пришёл вечером домой в подпитии. Наутро полез в карман — а остатков премии как не бывало. Дочка объяснила ему, что вчера мама вытащила оттуда «большую денежку». Именно этому случаю, говорит Билэгсайхан, в частности обязаны строчки стихотворения про «мужчину, пришедшего навеселе» и «опустошение карманов».

Данзанравжа. Из наставлений геше Шараву

Новый перевод из поэзии гобийского Догшин-нойон-хутухты Данзанравджи — «Из наставлений геше Шараву» (монг. Гэвш Шаравт хэлсэн сургаал).


Помни, что тело не есть постоянно —
Словно жильё, что получено в съём.
Помни, что жизни виденья обманны,
Словно во сне мимолётном твоём.

Пред человеком плохим иль хорошим
Низшее место займи, словно раб.
Вечером рано ложись, словно лошадь,
Рано вставай, будто птица, с утра.

Коль отовсюду хвалебные оды —
Словно беглец с поля боя, беги.
Стой, как гора, недвижимо и твёрдо,
Если клянут и ругают враги.

Словно глухой, порицаниям чванным,
Высокомерным речам не внемли.
Словно чудак, незнакомый с чинами,
Перед властителями не юли.

Не похваляйся учёностью, знаньем —
Их укрывай, словно горный тайник,
Но совершай непрерывно даянье,
Как в кабалу угодивший должник.

Другу в беде помогай ты, как будто
Кровными узами связан ты с ним.
Будь словно зверь, что не знает наутро,
Где заночует, нуждою гоним.

Нацагдорж. Гунзэг-старушка и святая погремушка

Сатирическое стихотворение Д. Нацагдоржа «Гүнзэг чавганц, гүрмийн хэнгэрэг» . Вообще что-то я почитал эдак сборник стихов Нацагдоржа — уж больно много у него на какую-то больничную, болезненно-гигиеническиую тематику. Может, оно конечно и соцзаказ — время-то какое было! — но не перемыл ли он там в своё время в германском интернате рук под присмотром бдительных фрау и герров?

Гундзэг старая неможет,
В погремушку бьёт упрямо.
Черви ей желудок гложут.
Вылечим! — сказали ламы.

Двое суток длилась служба,
Досыта наелись сами.
Окочурилась старушка —
Праздник у червей с глистами.

То-то будет объеденье,
Вот питательное блюдо!
Черви с ламским угощеньем
Пробрались и к ним в желудок.

Так-то пользуя болящих,
С подношеньем и с глистами,
Три монаха немудрящих,
Воротясь, врачуют в храме.

(1935)

Ц. Тумэнбаяр: "Звуки лимбы"

Перевод С. Вальчука

Похож на марево иссушенной земли,
Лазурный занавес приоткрывает сцену,
Где нежной лимбы звук послышался вдали,
Родных картин сопровождая смену...
Вот белый верблюжонок.
Малыша
Осиротевшего
Душа общенья жаждет,
Гобийским ветром огненным дыша,
Когда и саранча от жажды страждет.
О, как он плачет!..
Круглые глаза,
Затмив его сияющие взоры,
Так затопила крупная слеза,
Что потеряли очертанья горы...
Он плачет, сострадания ища.
От матери судьбою отлученный.
Тоскует он, от боли трепеща,
Неистовой печали обреченный.
По тропкам гор и по барханам он
Бежит, изранив нежные копыта,
И слышится его надрывный стон.
Непоправимо жизнь его разбита.
И пропадают в ночь, бессильные помочь,
Горбатые холмы, приняв унынья позы.
Седая Гоби-мать — ей скорбь унять невмочь
В моей груди свои роняет слезы.

«Гей-мисс» М. Энхрийма: Если в душе живёт страх — там нет места счастью

Иногда моё нутро с собой в разладе,

То солнечный жар греет едва-едва,

То хочется дерзить непонимающим...

Мои стыдливые, так долго

Таившиеся стихи

В этом вся суть автора книги стихов «Две души», гей-мисс М. Энхриймы. Казалось, что до встречи с ним о нём я слышала немало. Однако после интервью оказалось, что толком я не слышала ничего. Энхрийма — это сочетание настоящего мужества и утончённого внутреннего мира. Надеюсь, читатель, что и вас наш разговор ненамного увлечёт. Книжку стихов, между прочим, можно увидеть в книжном супермаркете «Интерном», а также в книжных отделах центров «Metro Mall» и «Цэцэг».

Обложка книги

— Название «Две души» притягивает внимание. Как тебе, если начать с этого?

— Вначале, когда я думал, как назвать свою первую книгу, ничего не шло на ум. Но как-то раз сижу я и читаю черновики своих стихов, и там были строчки: «У меня две души. Уже двадцать один год они со мной, но что поселилось во мне три месяца назад — мне незнакомо», — примерно такой смысл. Ну и я подумал: ведь и правда у меня как будто бы две души, — такая мысль возникла. Конечно же, в реальности не может быть так, чтобы у человека было две души. Но в переносном смысле я именно что человек с двумя душами.

— Как в твоей жизни юноши-трансгендера сказывается вся гей-среда Монголии, отражено в стихах?

— То, что моё самоощущение, внутренний мир, мой и людей одной со мной ориентации оскорбляют внутренний мир остальной молодёжи и всего общества, уязвляют его — это проглядывает в моих стихах. Однако нельзя сказать, чтобы мои стихи будут понятны лишь мне подобным — ведь в целом мы все точно такие же люди, как и остальные. И эта мысль постоянно ранит, когда обращаешься в мыслях к обществу. Что же такого в нас плохого? Снаружи мы выглядим так же, как и все остальные. Как и все, мы страдаем, любим, сопереживаем. У нас такие же мысли и чувства, наши тела состоят из тех же элементов. Каждый из нас, как и любой другой человек — ребёнок одной из миллионов земных матерей. Много стихотворений с таким вот содержанием.